Евгений Соловьев  проза: Полет валькирий-2

 

  Главная | Стихи | Проза | Фото | Аудио | Ссылки | Контакты |

Евгений Соловьев

ПОЛЕТ ВАЛЬКИРИЙ-2
(отрывок из неоконченного романа)

Оленька Медведева ела бутербродик с сыриком, когда на кухню влетел радостный муж и прокричал: «Студенту-то нашему пиздец!» Оленька побледнела и, выронив бутерброд, закричала: «Когда водку с ним хуярил, то лучшим другом его называл, а теперь, когда он Ритку трахнул в тот самый день, когда ты ей предложение сделал, то сразу же – ПИЗДЕЦ! Тварь подколодная ты, Сережа!»
И Оленька заплакала. Бутерброд упал не маслом вниз, как обычно, а лежал на полу, отсвечивая плесенью.
«Каммамбер, бля…» – подумал Серж и умотал на кухню. Там он полез в холодильник, извлек пиво и засосал сразу же почти всю бутылку. «Студентику пиздец, пиздец, пиздец…» Внутри его все дрожало от какой-то сладкой жути. Он допил пиво и выкинул бутылку в форточку. В этот момент зазвенел телефон.
– Зуммер, бля…
Серж взял трубку.
– Слушай, урод, сюда! Я тебя из-под земли достану, гад!
Серж перепугался. В этот момент в трубку телефона вторгся истерический женский крик: - «Не могу удержать КОРИДОР, Гельмут! Связь оборвется через шесть секунд! Отсчет пошел…»
«Отсчет, бля…» – подумал Медведев и вдруг услышал, как лопнула мембрана телефона. И в тот же момент трубка выстрелила в него графитовым порошком. «Урод, бля!» – услышал Серега в голове женский голос и обоссался от страха.
На кухне Оленька подметала пол и что-то там бормотала. Она всегда невнятно ворчала, когда они с мужем ссорились.
«Ладно, подруга, ты не кисни», – сказал Серж и умотал в ванную.
«Казус, бля» – думал он, стаскивая с себя трусы и джинсы. Переодевшись, он подмигнул своему отражению в зеркале и решил склеить подружку студентика. Он направился в комнату и стал свинчивать мембрану со старого телефона. «А что я ей скажу?» Он чинил телефон и прокручивал в голове варианты знакомства. «Э, была ни была! Звоню, а там как будет». Он принялся набирать номер Риты.
– Привет, Ритуля, ты там часом не ворожишь на меня, а то у меня здесь дела какие-то странные творятся.
– Кто это? - голос Риты был глух и невнятен.
– Да это я, Серега Медведев. Сосед по комнате твоего любимого Алекса.
– Серега? – переспросила Рита.
– Серега.
– И чего же ты хочешь, Серега?
– Может быть, встретимся, конфета? – быстро произнес Медведев, а сам неожиданно подумал: «Главное, чтобы она не поняла, что я обоссался».
– Может быть, и встретимся, Серега
«Ха, быстро все получилась и, главное, абсолютно не похоже на брюнеточку.» Тут его мысли съехали на кофейню и какую-то неизвестную ему Федорчук. «Странно, кто такая, сроду такой не знал». Серж растерялся и спросил: «Где, в кофейне?»
– А откуда ты знаешь про кофейню, Серега?
– «Действительно, откуда я знаю про кофейню?»
– Ладно, козлик, приходи туда к пяти. Мы с Оленькой будем тебя нетерпеливо ждать.
– С Федорчук? – неожиданно спросил Серж.
– С Федорчук, Серега.
– В пять? – Он уже не знал, как свернуть разговор.
– В пять, Серега.
«Задолбала она своим Серегой. Странная она какая-то сегодня, эта Котова...» – произнес про себя Серж, затем немного помолчал и быстро сказал: «Ладно, конфета, привет тебе от искреннего поклонника», – и повесил трубку.
Оленька, законная жена, всхлипывала на своей кухне, гремя посудой. Серж трясущимися руками достал сигареты и, закурив, принялся натягивать куртку.
«Пойти, может быть, пройтись?» И он шагнул в холодный ветреный апрель. А Оленька Медведева, его любимая жена, осталась плакать на кухне.

Ханна Рейтч стояла около бочек с бензином и курила. Боже как ей надоели эти построенные наспех взлетные полосы! Но что поделаешь, если идет война… Ханна курила и смотрела, как техники снимают брезент с ее «АРАДО». Мысли уносились куда-то в прошлое, в котором не было ни войны, ни смерти ее родителей. Ей припомнился июль сорок первого, когда в Гамбурге тем великим и жутким летом погибли ее мать и отец. Это был последний налет англичан на северные морские ворота Германии. И она изо всех последних сил надеялась, что в этом не было ничего такого, о чем шептались люди на Александерплац.
Итак, она курила и отрешенно наблюдала, как техники приводят ее самолет в порядок. На этом полевом аэродроме было до смерти скучно, и Ханна смолила сигарету за сигаретой. «Надо бы поменьше курить», – думала она, но бросить так и не удавалось. «Что поделаешь, война… Да еще эти люди в черном, которые прибыли позавчера на трофейном «лендровере». И именно после их прибытия мне показалось, что война теперь пойдет по совершенно иному руслу. И теперь в сценарии войны будет возможно все, кроме капитуляции Германии».
Ханна выбросила недокуренную сигарету и направилась к небольшому щитовому домику, где разместились высокие люди из Берлина. Приближаясь к нему, она почувствовала какой-то иррациональный страх. Ханна остановилась и принялась анализировать свое состояние. «В них же нет ничего такого, чего я могла бы бояться… Но я боюсь, и боюсь именно того офицера в черном. Да, похоже, штандартенфюрер опасен. Только вот почему? Хотелось бы разобраться… Может быть, постучать?»
Ханна Рейтч остановилась перед дверью и вдруг услышала знакомый глуховатый голос: «Гаупштурмфюрер, дайте сигарету». Дверь тут же распахнулась, и на пороге появился обер-лейтенант. «Странно, это единственный человек из всей их компании, который не внушает мне опасения, но почему он в форме вермахта? Или это все крутит штандартенфюрер? Как же его зовут? Кажется, Хорн, А зачем, собственно, мне знать, как его зовут?»
Ханна закурила.
– У вас есть сигареты, лейтенант? Я знаю, вы здесь завалены «Кэмелом» под завязку.
– Я предпочитаю «Голуаз», но если вам нужен «Кэмел», то я могу спросить у техников.
– Ладно, не так уж это и важно, давайте, что там у вас есть. Кстати, меня зовут Хорн. Обер-лейтенант Хорн. А вас?
Хорн коснулся ее руки и она, против обыкновения, не почувствовала отвращения. Просто на миг ей показалось, что они не на полевом временном аэродроме где-то под Клайпедой, а на берегу Женевского озера.
Ханна открыла новую пачку и, достав сигарету, протянула ее Хорну.
- Кстати, когда вы собираетесь обедать? – спросила она.
- На обеды нет времени, милая Ханна, мы и так в цейтноте. Кстати, может быть, вы найдете для меня минутку времени сегодня вечером?
Ханна нерешительно улыбнулась: « А почему бы и нет? Только что мы будем делать здесь, в этом забытом Богом месте?»
«Приятная женщина, – подумал Хорн и сказал: – Ничего, Ханна. Просто постоим, покурим…»
«Гаупштурмфюрер, дайте же, наконец, сигарету!» – снова раздался тот же глуховтый голос из домика.
– Кстати, Аксель, как зовут штандартенфюрера? – неожиданно спросила Ханна.
– Зачем вам это? – резко спросил Хорн и нехорошо прищурился.
– Ну, должна же я знать, как зовут моих гостей. Все-таки я здесь хозяйка.
– Вы имеете в виду того самого офицера, с восточными чертами лица? Я не ошибся? Так вот, если ему понадобится, он вам всем здесь представится. Понимаете, штандартенфюрер обожает таинственность.
– Кажется, все вы здесь обожаете таинственность, – сердито сказала Ханна.
– Ладно, Ханна, не обижайтесь, я понимаю, война, нервы, но не обижайтесь. И для вас я пожалуй, сделаю исключение. Его зовут Коблец, штандартенфюрер Коблец, и везде где он появляется, происходят странные, но значительные события. Извините, Ханна, экцеленц волнуется. Мне надо идти. Встретимся вечером, идет? – он подмигнул Ханне и направился к домику.
– Идет, – бросила ему вслед Ханна. А сама подумала: «Странно, зачем фюреру сигарета?»
И без того уже хмурое небо опустилось еще ниже.

Перов лежал на диване и думал о зеркальцах, вернее, не столько о самих зеркалах, сколько о том, что их должно быть пять. Рядом хрипло дышала Оленька Федорчук. Перов осторожно отодвинулся от нее и возобновил свои исследования. «Хорошо, их пять, но тогда причем здесь призма и волчок? Алекс читал в тех журналах, что волчок необходим из-за дефекта массы. А монголоид настаивал на КОРИДОРЕ. Да, шесть и волчок, тогда возможна телепортация из прошлого, блин, я же математик и прекрасно знаю, что это невозможно, но тогда что, все это галлюцинация? Тогда где Алекс? Исчез ведь на моих глазах…»
«Все, ты у меня, урод, повесишься!» - снова возник в голове женский голос.
«Спасайся сам, не зря к тебе эта дурочка прилипла!»
«Блин, начинаю что-то понимать,» – подумал Перов и крадучись положил руку на грудь соседки.
Оленька сонно забормотала и попыталась отодвинуться. Перов вздохнул и покорно начал размышлять: «Хорошо, их пять… Нет, без Риты, пожалуй, тут не разберешься. А у нее тот гад из тибетского Вольфшанце». Он встал и направился на общажную кухню. Секс и разошедшаяся в этом сексе Оленька вымотали его напрочь. Кроме того, эта дура купила вчера три бутылки водки, и теперь его начинало мучить похмелье. Он пил из крана воду и продолжал размышлять.
«Куда исчез Алекс, и почему этот ебаный узкоглазый татарин так запсиховал? Пять и волчок, или шесть и без волчка?»
«Серега, нужен коридор, стабилизатор и снова сейшен…»
«Алекс?» – Перов подавился водой и закашлялся. «Черт, влипли по самые грузила», –и он быстро пошлепал в свою комнату, а по дороге его осенило. Он стал припоминать, что монголоид как-то косо поглядывал на Риту. «Может быть, здесь зарыта собака?»
«Урод» - пробормотала Оленька.
«Дура», – произнес Перов и снова прилег к ней на диван.
В голову покатили странные мысли про время, массу и отражения. «А вдруг я запараллелился на сны Федорчук? О, хорошая идея, скоро я голосишки выебу!» Он осторожно погладил Оленьку по плечу.
Та вздрогнула и начала бормотать что-то уж совсем невнятное. Перов уловил только имя Рита и еще что-то про Алекса. В заключение она громко сказала: «Пидеры», и отвернулась к стене. Тут Сергей Николаевич вспомнил про водку и быстро ринулся к холодильнику. Он наливал в стопочку водку и тихо посмеивался.
«Геометрия лома в хрустальных пространствах», – он посмотрел сквозь хрустальную стопку на лампочку и быстро выпил. «А ей, дуре, не дам…»
«Пидер», – внятно сказала Оленька.
«Ебнутая», – сказал Перов и снова прилег на диван. «Ладно, надо завязывать с этой хератенью и подумать о душе. Как это меня угораздило попасть в цепкие лапки Федорчук? Я же ей целку только что порвал, а она в кофейне Ритке говорила – до свадьбы никогда. Вот тебе и никогда, самка ебнутая. А потом еще и мамаша на горизонте возникнет. Права начнет качать, и пиздец моему дисеру. А, может, послать ее на хуй, и не трахаться до защиты?» Надо сказать, что мысли не трахаться посещали Сергея неоднократно, но многозначительные взгляды соседей по общаге и коллег по лаборатории заставляли его все-таки искать женского общества. «Еще примут за голубого, ну их в жопу.» А только дрочить скучно. А бабы все как сговорились, намекали и более чем прозрачно намекали, на его склонность сливать свою похоть спермой в унитаз.
Оленька вдруг привалилась к нему и полезла рукой в его трусы. «Более чем прозрачно», – подумал Перов и попытался отодвинуться. «Снова что ли хочет, самка. Блин, как быть, может, пойти звякнуть Рите? Только что я ей скажу? Что я изнасилован охуевшей от этих панков Оленькой? Или что мне впервые сделали минет?» Он встал и снова полез в холодильник за водкой. «Тебе, дура, не дам, заебала.»
«Пидер» – произнесла Оленька.
«Ебнутая», – вслух сказал Перов, выпил водку и стал нашаривать мелочь, чтобы позвонить Рите.
«Возьми у меня две копейки», - похмельно пробормотала Федорчук и Перова почему-то перекосило. «Еще и деньги мне предлагает, сучка».
«Это не так, милый» – Оленька потянулась и открыла глаза.
«Милый, милый» – громко сказал Сергей, натягивая на свой тощий зад джинсы. Около пепельницы он заметил горку двушек.
«Ладно, дура. Буду тебе должен, – Перов пересчитал мелочь. – Двдцать восемь копеек, дура»
«Подонок», – внятно сказала Ольга и отвернулась к стене.
«Самка ебнутая» – зло произнес Перов и отправился на вахту общаги звонить Рите.

Ханна Рейтч прогуливалась около своего самолета и размышляла о вечности. Собственно, не столько о вечности, сколько о том, чем может кончиться эта война. На календаре – апрель сорок четвертого и дела на фронте идут не блестяще, однако она была уверена, что в этой войне возможно все, кроме капитуляции.
«Интересно, зачем сюда прибыл фюрер? Или это все тот же человек в форме штандартенфюрера? Как там его зовут? Аксель утверждает, что его зовут Коблец, странно, этот восточный облик, черные безумные глаза, не мудрено, что фюрер курит…»
Ханна расстроилась. Она все думала о том, что туманный Альбион вкупе с Рузвельтом готовят подлость. Собираются, несмотря на Мюнхен, открыть второй фронт. Может быть, поэтому фюрер закурил? А Ханна прекрасно знала, что никотин и спирт – адское лекарство от войны. На этой безумной проклятой войне спасали только алкоголь и сигареты. Однако где алкоголь, там и неконтролируемая жажда выспаться. Выспаться с кем угодно, лишь бы слить свой страх. Страх перед смертью.
Фюрер между тем сидел на табуретке в домике и вертел в руках сигарету.
- Я вас еще раз предупреждаю, экцеленц, что от этого станет только хуже, – Коблец ревниво взглянул на Хорна, – может быть, Вы все-таки согласитесь на инъекцию нашего нового препарата, разработанного в клинике «Шарите»?
Фюрер устало вздохнул и спросил: – Ну что там у вас?
– Это новый препарат. Называется он тетрагидроканнабиол-4 и я вам настоятельно рекомендую именно его. Уверяю вас, он превосходен.
– Проклятье, – фюрер закурил, – какого черта вам понадобилось мое присутствие здесь?
– Мы должны договориться с Джо.
– Как?
– Как-как! Если бы я знал, как, мы бы уже пили пиво в Лондоне за конец операции «Морской Лев».
– Да, с Джо трудно договориться.
– Ничего, Риббентроп смог, и мы должны смочь.
– Проклятье, вы что, не понимаете, что во всем этом виноваты евреи с этой чертовой бабищей Кюри? Засранка все-таки передала Рузвельту те документы, которые мы не нашли у нее во Франции.
– Вы что, только из-за этой бабы оккупировали Францию, экцеленц? – не выдержал Хорн.
– Именно, мой мальчик, именно из-за этой шайзефройляйн.
«Кажется, я серьезно влип», - подумал Коблец. Именно он посоветовал Гиммлеру выкинуть Кюри из оккупированной Франции. Он просто не верил, что люди когда-нибудь смогут расщепить уран. А здесь еще новая проблема. Хотели Котову, а вышел пшик. И куда делся тот самый ее друг, который своими женскими трусами сорвет блестящую трансвременную операцию? Может быть, он где-то здесь? Недаром меня тянет на этот временной меридиан. Трансгрессия… Черт, как быть?»
Коблец нервно ходил по комнате, судорожно соображая, как ему самому попасть в Сибирь восемьдесят девятого.
– Унтершарфюрер, подойдите-ка сюда. Как зовут всю эту, как они выражаются, тусню?
– Не понял Вас, штандартенфюрер.
– Ну, имена, клички, кто с кем спит, и, самое главное, как фамилия этого…
Коблец прекрасно знал, что в этих обстоятельствах ни в коем случае нельзя упоминать имя попавшего во временной модуль.
«Кажется, здесь начинает завариваться крутая каша» – подумал Хорн и быстро бросил фюреру: - «Давайте выйдем, подышим воздухом, экцеленц.»
Они вышли из домика и заметили Ханну Рейтч.
– Как Вас зовут? – фюрер подошел к Ханне и устало вздохнул. После того как Гесс бежал в Англию в сороковом, он всегда забывал, как ее зовут.
– Лейтенант Люфтваффе Ханна Рейтч! – Ханна вытянулась в струнку перед фюрером.
– Бросьте эти церемонии, Ханна, мы, в конце концов, не на параде, а на войне, – устало произнес Гитлер и закурил.
– Яволь, мой фюрер! – Ханна ничего не могла с собой поделать, хотя прекрасно знала, что Гитлеру не нравится такое чрезмерное обожание.
– Давайте пройдемся, Ханна.
Они втроем направились к лесу, маячившему на окраине аэродрома.

Андрей, двоюродный братец Вайцеховского, проснулся от страшного сна, а снилось ему, что он ебет Котову, а она скалит зубы и шепчет: «Принц, принц».
«Это что, я запал на Федорчук? Котова ведь никогда не ждала принца. Просто трахалась со своим рыжим Алексом и скалила зубы, наверное, уже ему». Во сне в лицо прыгали какие-то черные кляксы и чей-то голос, подвывая, кричал: «Контик! Контик!» «Господи, причем здесь наш Египетский Хуй?» Андрей уважал своего Олега безмерно и никак не мог понять, с каких пирогов ему снилась его душа.
«Теперь ты у нас будешь Египетским Хуем и чтоб ебал вполсилы, Хуй!»
«Боже мой, причем здесь хуй? Я и так давно делаю это вполсилы…»
Андрей, утирая со лба холодный пот, решил двинуть группой «Doors» по замученным чумным сном мозгам.
В этот момент зазвенел телефон. Вайцеховский поморщился, но трубку взял. Звонил Кирилл Александров.
– Привет, Дюха! На похороны-то пойдешь?
– На какие похороны, чего ты гонишь?
– Ну, на похороны Вайцеха. Не ссы, похороны будут по высшему разряду. Все-таки Олежка не последним человечком был в нашем городе.
– Был.
– Что «был»? – переспросил Кирилл.
– Был, говорю, человечком, а стал – трупец, – Андрею стало неприятно, что его двоюродного брата только что забрали из морга и уже заказали гроб.
– Ладно, кончай придираться, может, по пиву вдарим?
– Может быть и вдарим, только у меня настроение на нуле. Чего Олежка там нажрался, что шею – к чертям, а?
– Хер его знает, не бери, Дюха, в голову, не ты же повесился… Ты лучше тетку свою поддержи, вся система понимает, что вам всем тяжело.
– Тяжело, тяжело… Гроб-то хороший? – не утерпел и спросил Андрей.
– Хороший. Сухой, сосновый. Говорю же, по высшему разряду похороны будут, – попытался успокоить измученного Вайцеховского Кирилл.
– Ладно, верю, ты дуй за пивом, а я сейчас «Doors» слушать буду. Настроение себе поправлю.
– O’key, Вайцех. Я все понял и пошел за пивом. Кстати, не знаешь, где Багров может обретаться? Вчера ночью везде его искал и никак найти не мог.
– Заиграевой Аньке звякни. Он в последнее время по ночам все больше у нее был, а не дома.
– Звонил, и там нет.
– Тогда этой чернявой жопе позвони.
– Кому?
– Да этой Рите. Багров теперь с компашкой Алекса связался. Сейшенок ему организовал. Ну ладно, все, что ни делается, все к лучшему. Рыжий исчез и ладно.
– Да как бы сам Багров не исчез.
– А вот это вполне может быть. Не удивлюсь, если Алекс и тут нам всем свинью подложил. Ну все, иди за пивом, – Андрей положил трубку и включил магнитофон.
«People are strange, when you are stranger…» Раздалась строгая грозная музыка. Андрей завалился на диван и принялся анализировать свой сон. «А может быть, отомстить Алексу? Выебать Ритулю-конфетулю и отправить ее на панк-сейшен, где друзья этого гондона поют про жопу? Авось и она куда-нибуть уроет. Ничего, Алекс, я тебе все в счет поставил, и даже если ты здесь когда-нибудь появишься, ты у меня землю с могилы Олежки жрать будешь. Багров, кстати, с Заиграевой тоже… А твоя жопастая у меня в койке такое вытворять будет, что тебе даже и не снилось. Понял, хер? Как я эту суку ненавижу. Все лучшие бабы его, а мне объедки с барского стола…»
Андрей положил руки под голову и погрузился в упругие волны безумной наркотической музыки.

Серега Медведев устал. Он уже прошелся по улице мимо аспирантских общаг, почти не обращая внимания на холод и снег, почему-то падающий сегодня с неба, несмотря на то, что на календаре было первое мая. «Да, сегодня же действительно день труда и солидарности. Надо бы зайти к Перову, поздравить его со столь нелюбимым им коммунистическим праздником.
«Решено, иду к Сергею Николаевичу. Поздравлю его с грядущей Вальпургиевой Ночью. Заодно еще спрошу у интеллектуала, чего это там наговорили голоса Аврааму, что он с бодуна убил своего сына. Вот, и если Перов знает, что коронация французских королей проводилась в Реймсе, то он заодно еще и ответит на вопрос, чего там у христиан символизируют тело и кровь Христовы. И что это за таинство евхаристии такое».
Медведев с трудом потянул на себя тяжелую дверь общежития, где жил Перов. На вахте его ожидал сюрприз. Сергей Николаевич разговаривал по телефону. «Отлично, просто превосходно. Вот я его и возьму за жопу, а то мог бы и не открыть». А Медведев прекрасно знал, что иногда во время мрачного состояния духа Перов игнорирует все стуки в дверь, врубив на полную громкость «Black Sabbat».
– Здорово, Сережа! – Медведев подошел сзади к Перову и сильно хлопнул его по плечу. Перов вздрогнул и оглянулся.
– С кем это ты воркуешь? – у Медведева начало проклевываться игривое настроение.
– Ладно, Ритка, тут ко мне пришли. Поговорим попозже, хорошо? – Перов долго внимательно слушал, что ему говорили на другом конце провода, потом повесил трубку и повернулся к Медведеву.
– Ну, что тебе здесь надо? – Перов не расположен был, по всей видимости, долго общаться.
«Сука, бля…» Медведеву позарез необходимо было слить куда-нибудь дурное настроение, а Перов для этой цели подходил как нельзя более кстати.
– Рыжик-то исчез, - Рыжиком Алекса прозвали сокурсники, кличка ему не очень нравилась, поэтому Медведев с удовольствием только так и звал Алекса, слишком уж напряженными были их взаимоотношения.
– Исчез, да. – Перов абсолютно не расположен был разговаривать с Медведевым.
«Бля, как его взять за жопу и проникнуть в комнату? А там-то уж побеседуем…»
Медведев лихорадочно принялся соображать, как взять за жабры Перова, но пока его не осеняло.
Они стали подниматься по лестнице. Перов что-то там такое бормотал, Серега разобрал только два слова – «коридор» и «волчок». «Интересно, что его беспокоит?»
Медведев заинтересовался и решил с таинством евхаристии немного подождать, а вместо этого выведать у Перова все про все еще неизвестную ему Федорчук. По реакции Ритули он понял, что это ее хорошая знакомая, если не подруга. Таким образом размышляя, он повеселел и, широко шагая через ступеньки, догнал Перова. Тот почему-то вдруг остановился перед дверью и принялся нашаривать в карманах.
«А, ключи ищет…» – подумал Серж, но оказался неправ. Перов вспомнил, что у него в комнате находится похмельная Оленька. «Может быть, все-таки ничего Медведев не поймет? Ни про целку, ни про минет? А может быть, просто дать ему водки?» И Сергей Николаевич решительно извлек из кармана джинсов ключ.
– Водку будешь пить? – спросил он у Сержа.
– Вот это другое дело! Естественно, буду! – Медведев несказанно обрадовался. Появился повод зависнуть у Перова надолго и дать время своей ненаглядной успокоиться. «Заодно выясню, что это за «коридор»…»
Перов открыл дверь и широко шагнул в комнату. Оленька Федорчук уже оделась и подкрасилась. «М-да, не узнать совсем…» Перов хмыкнул и вдруг заметил на своем столе последнюю бутылку водки.
– Помилуй, Бог! Ты что?
– А что, ну, выпила немного, на душе после вчерашнего аута с Алексом что-то смурновато. – Оленька состроила козью морду и невинно смотрела на Перова.
«Господи, сколько это я с Ритой там разговаривал, если Федорчук успокоила почти всю бутыль водяры?»
– Смурновато, – повторил Перов и сел на прибранную Оленькой постель. Диван заскрипел продавленными пружинами, напомнив Перову ночь и все, что этой безумной ночью произошло. «Как теперь от нее отъебаться, ведь я теперь верный кандидат в женихи…» Перов вздрогнул и поморщился. Оленька вдруг подошла к холодильнику и полезла за закуской.
– Да нет там ничего, придется в буфете все покупать, а сегодня праздник, буфет закрыт.
– Тогда придется тебе, Сережка, пройтись по соседям, хотя бы хлеба найди, а то водку без закуски нехорошо пить, – Оленька игриво взглянула на Медведева.
«О!» – В голове Перова вдруг заворочались оригинальные мысли, касающиеся Федорчук, жены Медведева и Риты.

Рита стояла перед зеркалом и пыталась привести себя в порядок. Тональный крем не хотел ложиться на лицо так, как ей хотелось. Кроме того, ее страшно смущало присутствие монголоида. Как там его – Уго… Но, верная своей привычке, она продолжала наносить макияж. А она всегда, когда на душе было плохо, торчала перед зеркалом, то рисуя свое лицо, то стирая грим. Это помогало ей лучше различных транквилизаторов и психостимуляторов.
«Да, где теперь моя аспирантура, кажется в жопе… Проклятый кинжал…»
Рита скосила глаза на шкаф, где в сумке с надписью «MARLBORO» покоился эсэсовский атрибут чести.
В комнате ей послышался шорох. Рита вышла из ванной и увидела курящего у окна монголоида. Тот выглядел злым и раздраженным. «А сам все распинался насчет невозмутимости и отрешенности».
– Как зовут Бахметьева? – монголоид подошел к ней, взял ее за подбородок, внимательно глядя ей в глаза.
– Я, я… Не знаю, поверьте мне – не знаю.
– Спокойствие, милая. Ты не хочешь сегодня сходить к кому-нибудь в гости? Мне необходимо остаться одному.
«А планам твоим пришел маленький пиздец…» – про себя улыбнулась Рита.
– Маленький, маленький, Ритуля… - монголоид едва сумел сохранить невозмутимость.
– Ладно, я сегодня ночью как раз договорилась о встрече со старым знакомым, так что будьте спокойны – я Вас покину на достаточно большой срок. А сейчас я буду пить чай.
– Что, гармония мира не знает границ? – монголоид усмехнулся. Рита поморщилась и скрылась на кухне.
«Откуда он знает, что мне и Алексу когда-то нравился Гребенщиков?»
На кухне она включила чайник, и, сев на табуретку, закурила. «Надо бы смолить эту дрянь поменьше…» Однако этим благим намерением дорога в ее персональный ад была вымощена давным-давно, так что она просто вздохнула и, не выпуская изо рта сигарету, принялась заваривать чай. Заваривать чай она умела блестяще. «Технология «белый ключ» – заливать заварку не кипятком, а только-только начинающей закипать водой. Впрочем, мне играть с ламой в японскую гейшу не с руки, а вот чего хочет монголоид – поди догадайся, вечно это невозмутимое восточное лицо, жесткий взгляд, на который натыкаешься, как на иглу и после этого уже вообще ничего не хочется».
Наконец, у нее в голове все устаканилась, и она, налив только себе, принялась пить чай, теребя при этом висящий на серебряной цепочке лунный камень.
«Стабилизатор… Кажется, я у них стабилизатор, а не этот мутно-зеленый камешек. Только вот почему он краснеет, становится темно-вишневого цвета, стоит только составить эту зеркальную конструкцию Козырева? Да, если бы я не видела все это своими глазами, если бы не это идиотское кровотечение, я бы ни за что не поверила бы в то, что это происходит на самом деле. Но из-за чего исчез Алекс? Вроде бы на сейшене не было никакого «коридора»… Или был? Да, мы рассредоточились вчетвером по всему залу, а у ламы было два перовских зеркальца. И он еще постоянно нашаривал на сцене лучами, отраженными от них, глаза Чиркова. Как там он пел – «Я смотрю в твою жопу, как в зеркало?» Так вроде бы?»
Рите против воли стало смешно, и она поперхнулась. Более того, она так и не смогла остановиться от смеха и из-за этого чуть не подавилась превосходным английским чаем, которым отоварился в академическом столе заказов Перов. «Стабилизатор, значит… А если монголоид что-то скрывает?»
Рита вспомнила, что лама неоднократно поглядывал на Перова мрачным угрожающим взглядом. «Да, но исчез-то Алекс, а не Перов. И почему монголоид так распсиховался, что чуть не убил меня, когда выяснилось, что мы с Алексом перед сейшеном занимались сексом? Есть над чем подумать…»

Бахметьев ночевал у Игореза, широко известного в тусовочных кругах как хиппарь со стажем. Как обычно, Игорек не давал спокойно лежать и молча смотреть в потолок, к чему Бахметьев всегда был склонен. Поскольку особой дружбы между ними вроде бы не было, то Рагожкин просто доябывал Баха глупыми вопросами, ответы на которые сам знал уже заранее. Все-таки Игорек видел Бахметьева не в первый раз.
Кстати, любимым коньком Игореза был его собственный личный проект. А именно, Рагожкин предлагал Баху раздобыть четырех молоденьких баб, и, быстро-быстро научив их играть на гитарах, организовать, таким образом, женскую панк-группу. Баху этот шизофренический проект был абсолютно до фени, о чем он неоднократно сообщал Игорьку. И опять-таки впустую. Вот собственно, в таких беседах и прошло почти полночи после сейшена. Бах лежал и тихо, про себя материл Вайцеховского.
«Не мог другой день выбрать. Обязательно надо было вешаться именно вчера, когда можно было, выступив на ура, поиметь с Багрова гастроль по стране. А Перов мог бы все это организовать, недаром за все время существования группы «Пупсы» он заимел множество знакомых повсюду. Не знаю, какой он там математик, но славу любит… Хотя кто ее не любит, хотел бы я посмотреть на такого человека. А Вайцех – мудак».
Игорек вдруг подскочил к Бахметьеву и спросил: «Бах, Бах, водки хочешь?»
«Чего это ему ебнуло в голову, обычно снега зимой не допросишься, а тут уже и водка…»
- Бах, хочешь водки? – не отставал Игорек.
Бах водки хотел. Но перспектива выбираться из спального мешка, в котором он свернулся, как эмбрион, и пытался в пуховой теплоте забыть, забыть всю ту лабуду, которой он был свидетелем, а именно: исчезновение Алекса и дымящиеся комбики на сцене, когда Чирков истошно вопил в микрофон свой любимый хит про жопу. Бахметьев был нормальным парнем, правда, закончил университет и уже поэтому не совсем понимал юмор городских окраин.
Игорек уже принял решение и, подпрыгивая на месте, полез в буфет. На пол посыпались красные бумажные червонцы и пачки презервативов.
«О, где он столько накупил?» Бахметьев, увидав столь большие запасы изделия номер два, не удивился, как сделал бы любой нормальный человек, а просто с интересом отметил про себя необыкновенную ебливость Рагожки. «Да, недаром Перов прозвал Игорька армянским князем… Как там его – Игорез-Оглы, кажется, а там и Шишков с Прохором Громовым вспомнятся. Все-таки Перов большой интеллектуал. Хотя, при чем здесь Перов? Это уже мои собственные мысли. Я тоже умный и книжки читал…»
Бахметьев устало прикрыл глаза и решил не поддаваться на провокации Игореза. Тот уже одевал меховую куртку, купленную Рагожкину его отцом. Бах однажды видел игорезового отца и остался очень довольным. Отец Игорька внушал всем своим видом спокойствие и армянскую невозмутимость. «Вот только откуда у хиппаря этот еврейский менталитет? То есть необыкновенная любовь к денежкам. Собственно, не совсем к денежным знакам как таковым, а к денежным знакам крупного достоинства?»
Бахметьев хмыкнул. И об этом они с Перовым уже беседовали, а новый знакомец Серега Медведев выдвинул потрясающую по своей красоте гипотезу. Приблизительно гипотеза звучала так – любовь к крупным купюрам это сублимация творческого потенциала Игореза. Недаром Рагожкин провел все свою юность поблизости от сибирских ученых, а то, что последний, не смотря на всю свою любовь к хиппарству, оказался простым ебливым Армянским Хуем, это было не в счет.
С этими мыслями Бах и задремал.

Алекс очнулся в каком-то сарае на вонючем тюфяке. Страшно болела голова, но он нашел в себе силы подняться и подойти к двери. Неожиданно потянуло табачным дымом и Алекс услышал обрывок странного разговора. «Так что там Повар еще затеял? Надо бы поставить в известность Вальку.»
«А не боишься?» – раздался женский голос.
«А твое какое дело. Сиди да жди здесь команды, очень мне надо под пулю себя подставлять.»
«Эх, знала бы я в тридцать восьмом, что Джо сумасшедший…»
«То что бы делала?»
«Дала бы ебливому, а потом удавила».
«А Армянского Князя не испугалась бы?»
«Берию, что ли? Так и ему сначала дать надо было, чтобы к Царьку проникнуть.»
«Да, Маринка, и это все твои «Веселые ребята».
«Проклинаю тот день, когда попалась на глаза Эйзенштейну… Ладно, ладно, знаю, что ты скажешь».
«А что я могу тут сказать? Только то, что это просто жидок, дорвавшийся до самого важнейшего из всех искусств.»
«Так это не Лысый выдумал, а сам Царек».
«Да, Сталин - это фигура, немцам его не взять…»
«Так вот, кажется мне, что Повар это понимает и хочет как-то с ним договориться».
«Это ты в койке у него выяснила?»
«Слушай, ты Мищенко не трогай, а твой Джо на это не пойдет, свои замочат».
«Как мне все это, Марина, надоело, открыли бы второй фронт эти…»
«Так что бы стал делать?»
«Сдался бы американцам и свалил бы из этой прогнившей Европы, тоже мне – колыбель цивилизации. Вон в ту войну сколько голов полегло, делят все мир…»
«Ты и Лысого читал?»
«А что, если в деревне родился, так и книжек не видел, так что ли? Странная у тебя логика, Маринка.»
«Ладно, кончаем лясы точить, скоро наш главный прибудет. Знать бы вот только зачем нам в Москву надо, может Царька мочить?»
«Ну, до него еще добраться надо».
«А ты думаешь, что после тридцать восьмого у него там много его «товарышей»?
«Ничего я, Марина, не думаю. Думать в нашем деле вредно».
«Вот в нашем деле-то как раз и надо думать, а то быстро шлепнут. Не гепеу, так Валька позаботится»
«Что, лисья нора тебе уже не нравится? А сама-то как радовалась, когда к Мищенко пристегнули».
«А ты думаешь, легко допрашивать этих краснят молоденьких? Как молодежь обработали за двадцать лет, а?»
«Вот я и говорю, что вся надежда на америкосиков и англичан, вот там цивилизация, а не эта завшивевшая Европа».
«Что бы ты там стал делать?»
«Кислородный заводик бы основал».
«Это как отец Федор в любимом романе Армянского Князя?»
«Слушай, а почему ты Берию Армянским Князем называешь, он вроде бы грузин?»
«Не грузин, а мегрел, настоящие грузины только в Аджарии, уж я-то знаю. А Армянский Князь он потому, как только в жопу блядешек своих поябывает, всю Россию он хочет трахнуть, ничего, нас двести миллионов, всех не переебет».
«Слушай, а что это за баба там тебе про свой подвиг наплела?»
«Это ты про Комсомолодемьянскую, что ли? Да ничего не наплела, подожгла конюшню, а как взяли ее свои же за жопу, так и ревела на допросе».
«Повесили?»
«Что, красных газет начитался? Будут ее немцы вешать. В сорок первом они гуманно поступали, наверное, где-то в лагерях пребывает комсомолочка».
Алекс присвистнул.
«Не похоже вроде бы на розыгрыш. И на тибетский гипноз не похоже. А может, это просто я на съемках фильма оказался? Только вот как? И почему я ничего не помню? Помню только сейшен и кровищу Риткину помню на ее трусах…»
Он вернулся к тюфяку и неожиданно увидел зажигалку. «Черт, у меня же никогда не было зажигалок, тем более одноразовых…» Действительно, на матраце лежала синяя газовая зажигалка. «Может быть, и сигареты найдутся? Хотя здесь солома, курить опасно…»
Но тут в голову полезли какие-то странные мысли о Забайкалье. «Черт, ничего не понимаю, проклятый лама, умеет сводить с ума, сука…»
Тут он услышал скрежет замка и тягучий скрип двери. Тогда Алекс решил прилечь и притвориться спящим. И сделал это очень вовремя, потому, что в сарай зашел здоровенный мужик с автоматом ППШ. «Пистолет-пулемет Шпагина… Тогда я вообще ничего не понимаю, вроде бы и форма русская, и автоматы, но на фильм не похоже. А вдруг монголоид тогда меня действительно забросил в бункер фюрера? Но как все это происходит?.. С точки зрения современной науки это абсолютно невозможно, черт, а в Тибете никакой науки нет, одни инкарнации и имена Бога…»
Неожиданно он услышал в голове женский голос, очень похожий на Риткин. Голос произнес только одно слово «ТЕТРАГРАММАТОН», но чтобы Алекс страшно испугался, этого хватило.

Рита с безумными глазами шла по Красному проспекту к кофейне. Все-таки интеллект со счетов не скинешь, и она прекрасно поняла то, что ей только что сказал лама. Вернее, говорил он не только про нее, но и о всех ее друзьях. А главной мыслью монголоида был стабилизатор – то есть сама Ритуля. И пока монголоид возился на кухне с кофе, Рита все размышляла о том, что должно было произойти на сейшене… И ничего не могла придумать путного, кроме того, что исчезнуть должна была она, а не Алекс. Эта мысль так напугала аспирантку, что она схватила полиэтиленовый пакет с эсэсовским кинжалом и тихо-тихо выскочила из дома.
«Куда податься? Может быть, как всегда, в кофейне мне станет чуточку полегче?» – Рита направилась к остановке электрички (она жила на самой окраине Энска) и покорно села на скамейку у переезда. От завода бытовой химии тянуло каким-то мерзким запахом, и она невольно улыбнулась: «Вот, стоило мне только оказаться в жутком переплете, как сама природа начинает бунтовать и на этом поганом заводике приключилась какая-то авария…» Когда подошла электричка, она быстро скользнула в вагон и обреченно присела у окна. Билеты она не покупала из принципа. «Хрущев вон обещал к восьмидесятому году коммунизм, ну если и не совсем коммунизм, то бесплатный общественный транспорт уж точно, так что билеты отменяются...»
Поезд, как назло, так долго стоял у железнодорожного моста, что Рита начала волноваться. И даже не столько волноваться, сколько бояться. «Как быть, вдруг это действительно ВРИЛЬ? А как распределяется энергия в исторической последовательности?» – стала припоминать она то, что монголоид нашептывал тогда, когда она впала в гипнотический транс после того, почти смертельного, кровотечения.
«Ладно, как мне все это надоело, и всегда я крайняя, и в школе, и в университете, и дома, и в тусовке. Но с другой стороны, мне повезло. По крайней мере, я не лишняя на их Мировой Линии, как Ребров. Да, какая ужасная смерть – выпасть из окна. И произошло-то это, по слухам, как раз тогда, когда все у него было хорошо…» Рита переложила начавший тяжелеть пакет с кинжалом в другую руку и, пересиливая себя, шмыгнула носом. «Только бы не разреветься там, в кофейне. А ведь еще и Вайцеховский на нашей совести. Хотя он-то уж точно лишний, слишком омерзительно мастурбировал в ванне, интересно, что он там себе нафантазировал, что лама впал в страшнейший гнев? Или мне показалось?» Но Рита припомнила невозмутимое выражение лица монголоида, и у нее по коже пробежали мурашки. Монголоид был отрешен и спокоен, но в глазах его мерцал даже не огонь, а Огнь.
«Делать нечего, придется куковать тут одной – подумала она, окинув взглядом пустые столики в кафе – Да это и к лучшему. Посижу, попью кофе и решу как быть дальше…» Но одной Рите остаться не удалось.
– Хай, Ритона! Давненько я тебя не видел…
Это был тот паренек, который только что прибыл из Прибалтики, и Рите стало неудобно, она совсем забыла, как его зовут. Но спросить его имя она постеснялась.
– Хай! Как там твой Вильнюс?
– Все в норме, все в норме, Рита. Вильнюс стоит, но «Саюдис» мутит политическую воду. Собираются отделяться от России, жуки.
– Ну может быть это и правильно, все-таки культура у них давно тяготеет к западной.
– Так сколько они в царской империи были?
– Ты еще Польшу вспомни…
– И Финляндию, заодно, да?..
И собеседники рассмеялись.
Рите вдруг полегчало. Она встала и, оставив пакет на стуле, вышла из кофейни на улицу, ей страшенно захотелось покурить, а в кафе это было запрещено. Паренек подался вслед за ней.
– Подожди, если тебе не трудно, покарауль места, скоро здесь будет час пик.
– Так это ваше кафе так называется?
«Паренек, видимо, решил меня склеить» – отрешенно подумала Рита.
Действительно, после появления ламы, смерти Реброва и самоубийства Вайцеховского чувства Риты буквально были заморожены. Подвергнуты анестезии монголоидом. «Ничего у тебя, мальчик, не получится», – лениво подумала Рита и закурила.

Серега Медведев потихонечку сходил с ума, потому как не мог взять в толк, почему Перов так зло поглядывал на свою подругу и то и дело повторял его любимое словцо «бля». А надо было отметить, что оба гордились своей вежливостью и матерным тактом в смешанном обществе (но только в смешанном), а матерный такт – это уже не к Перову и не к Сереге Медведеву. Этот термин был выдуман с большого бодуна самим Резниковым и означал следующее – ни в коем случае не материться непосредственно словами с древними славянскими корнями, уходящими в монголо-татарскую бесконечность, а употреблять более изысканные слова типа «трахаться» и «писюня хунявый». А так и смысл сохранен, и невинность внешне соблюдена. В общем – хорошее изобретение.
Да, еще употреблялись слова «коза», «бикса» и «пороть». И если первые два словца высрались с молодежной зоны, то слово «пороть» выдумала сама Коллонтай, для которой стакан воды был как два пальца обоссать. Перов не заметил, что последнюю фразу он произнес вслух, а Оленька подозрительно взглянула на Сергея Николаевича, потом на полупустой стакан таксишной водяры и нерешительно сказала: «Может быть, я схожу к соседям за хлебом, а то вы тут скоро забудете обо всем».
«Ну, это только если без закуски» – сердито сказал Перов, а сам просто жаждал избавиться сегодня от Оленьки, поэтому и был довольно-таки раздражен, а если еще припомнить разговор с Ритой, то наберется целый букет различных дурных ментальных болезней.
«Ты лучше про ментал молчи, а то этот узкоглазый…» – Оленька не успела договорить, как Перов наступил ей на ногу.
«Ты чего?» – взвизгнула Федорчук, а Перов косо взглянул на Медведева и сказал: «Это наш друг из Бурятии, Оленька, и раз это друг, то никак не могу позволить называть его узкоглазым».
«А ведь вчера вечером на общажной кухне, когда мы пили водку, ты утверждал, что ты нацист».
Перов растерялся. Он ничего не помнил, кроме холода Оленькиных нейлоновых колготок на своих губах и жарко пульсирующего Оленькиного влагалища.
«Целуй, принц…» – и это было единственное, что он помнил из вчерашней пьянки.
«Проклятье, я что, действительно ей первый предложил заняться сексом? – подумал Перов и хмыкнул, – Черт, как неприятно быть изнасилованным целкой…»
«Ну так и не строй из себя порядочного» – сказала вслух Оленька и пошла к соседям за хлебом.
Медведев все это время молча сидел на стуле и ждал, когда же ему нальют. Перов взял стаканы, и, прищурившись, взглянул через них на лампочку. «А, проверяет, грязные они или нет» - догадался Серега. Чистота стаканов Перова удовлетворила и он, поставив их на стол, сел на продавленный им и его новой пассией диван.
«Господи, как от нее отвязаться, а, Серега?»
«А кто это такая?» – заинтересовался Медведев, «Это моя знакомая», - лаконично ответил Перов и принялся разливать по стаканам водку.
«А Федорчук будет у нас пить из стопочки».
«Федорчук?» – вздрогнул Сергей.
«Федорчук, Серега», – сказал Перов и залпом замахнул стакан водяры.
«А дурно ему не станет, интересно?» - подумал Медведев и тоже махнул свой залпом.
«И ведь, интересно, что опьянение наступает гораздо позже, если пить стопками, а, Серега?» – Перов отчего-то развеселился, а мысли его относительно дивана и Оленькиных трусов можно теперь спрятать в шкаф, где уже хранилось несколько подобных скелетов, вот только целка попалась впервые. «Да, все когда-то случается в первый раз, но почему я, почему именно я пал жертвой Оленькиных соплей и ее помады какого-то редкого фиолетового оттенка? Все выебывается, дразнит нас своим папашей, который раньше, при Брежневе и Андропове, был невыездным, а теперь, при Горбачеве, стал так много получать приглашений прочесть курс лекций о перестройке, что уже примирился с мыслью, что он простой редактор газеты, а не литератор. Только и умеет, что писать исторические развлекалки для диссидентов и нынешних застрельщиков перестройки», – зло думал Перов, закуривая «Беломор».
«Иван спешит на работу», – произнес Медведев.
«И я храню для них водку в пальто», – не растерявшись, ответил Перов, хотя от творчества Гребенщикова он не торчал, но слишком уж складно все сегодня сложилось, и похороны Вайцеха, и исчезновение Алекса, и водка у Перова.
«Кстати, что это ты там с Ритулей по телефону обсуждал? Помнится, что-то про коридор, нет?»
Перов вздрогнул, с Ритой он хотел обсудить только одно – нужен теперь волчок ли не нужен, раз исчез человек куда-то в лагеря Рейха.
«Ладно, не будем торопиться, – сказала ему Рита, – позже я возьму ламу за жабры и выведаю все про те Мировые Линии, о которых он так вчера после сейшена у меня распространялся».
«Как ты это собираешься выяснить?» – этими планами Рита так напугала Перова, что он опять чуть не обоссался.
«Напою, соблазню, выведаю все и зарежу».
И вот тут-то как раз и появился Медведев. Очень вовремя, чтобы это было неправдой. «Будто его кто-то привел ко мне», – подумал Перов, разливая остатки последней бутылки по стаканам, и даже налил в Оленькину стопочку. «Ладно, вздрогнем», – пьяно сказал Медведев. «Да давай так», – махнул рукой Перов. Они вздрогнули и принялись ждать Оленьку, которую послали за хлебом.

Ханна Рейтч стояла и смотрела в окно. Сигарета медленно дымилась в пепельнице, а она думала о матери. С отцом отношения у нее были более холодные, так что после его смерти она предпочитала о нем не думать. Хотя, возможно, со стороны родителей все было наоборот.
Фюрер стоял в стороне и молча смотрел на ее отрешенное лицо. Он никак не мог понять, о чем она думает, хотя эта женщина уже давно, где-то с сорок первого года, интересовала его, но, собственно, не как женщина, а как человек. Гаупштурмфюрер ревниво смотрел на него, потому как фюрер обладал несомненным и мощным мужским обаянием. «Дьявол, это – харизма», – подумал Хорн, и снова налил себе рюмку кальвадоса.
Ханна неодобрительно поджала губы. Она знала, что фюрер не прощает беспробудного пьянства на войне и подозревала, что гаупштурмфюрер может сорваться, а потом, напившись, натворить каких-нибудь несусветных глупостей. Дело было в том, что пьянство и секс на фронте не поощрялись в верхах, как, собственно, и в тылу, но тыл – это особая статья, солдату иногда нужно отдохнуть. Да, да, именно отдохнуть, отдохнуть от крови и смерти, трупов и вечного экзистенциально-эмоционального холода. Иначе солдат просто не сможет воевать.
Ханна потушила сигарету и повернулась к гаупштурмфюреру. Ей становилось все больше и больше не по себе. Все-таки Коблец сумел нагнать напряжение до самого апогея. И сейчас, в его отсутствие, а он отправился по каким-то важным делам в Ковно, Ханна решила попытаться выяснить, что же все-таки происходит на ее аэродроме и зачем Коблецу она и ее «АРАДО».
– Извините, гаупштурмфюрер, не нальете ли Вы и мне, – неожиданно произнес фюрер.
Ханна вздрогнула. Она прекрасно знала, что фюрер вообще не пьет и не курит. «Значит, происходит что-то важное и значительное, и, кажется, я начинаю понимать, что…»
Она повернулась к Гитлеру и улыбнулась. «Этот кальвадос я привезла из Испании, этому вину лет двадцать…»
«Ну так и не будем медлить», – улыбнулся ей фюрер.
«Наконец-то он оттаял», – подумала Ханна, беря рюмку. Фюрер прищурил свои синие глаза, и, усмехнувшись, выпил.
«Хм, приятный вкус… Нечто подобное мы пили, когда Риббентроп заключил пакт с Молотовым. Знаете, Ханна, – фюрер повернулся к пилоту и резко сказал, – многие принимают меня за идиота, потому что я не ем мяса, но я до сих пор помню, как в детстве я отравился заплесневелой домашней колбасой. А моя мать постоянно кричала на моего отца, когда он брал в руки трубку, поэтому-то я и не курю постоянно, я любил свою мать и память о моих родителях всегда во мне».
Ханна вздрогнула. Любое упоминание о детстве любого из ее собеседников заставляло ее вспоминать своих родителей. А теперь, похоже, война кончается и становится еще горше, не только из-за утраты, но и из-за того, что они так глупо и бессмысленно погибли. «Если откроют второй фронт, попрошусь на Запад, но лучше бы договорились с Джо, тогда можно было бы…» Она не додумала мысль до конца, как в помещение вошел Коблец.
– Экцеленц! Я все устроил, но придется провести здесь ночь.
– Дерьмо! Коблец, вы понимаете, что если вы и здесь прокололись, то Германия вам этого не простит!
– Мой фюрер, никакой капитуляции быть не может! Я приму меры и в противном случае.
– Какие, дьявол вас забери?
– Снова выдумаю Брауна, как тогда в сорок пятом.
– Проклятье, это слишком сложно для меня, поясните, что вы имеете в виду. И перестаньте пичкать меня этим вашим зельем из «Шарите», как будто я не знаю, как на вашем птичьем научном языке называется марихуана…
Фюрер раздраженно закурил и выпил еще рюмку кальвадоса.
Коблец невидяще взглянул на Ханну Рейтч, и в голове его начала рождаться некая новая сложная комбинация.

Бах проснулся от того, что Игорез толкал его в бок. В геологическом спальном мешке Бахметьеву было тепло и уютно, но возбужденный Рагожка никак не мог понять, что Бах просто устал от тусовок и больше всего на свете хотел сегодня покоя. Пока Игорек ходил на «зеленку», как в Энске называли таксистов, продающих водку с закусью по ночам, Бах успел увидеть шизофренический сон, в котором Багров вместе с Заиграевой ехали в машине на окраину города, но в тот момент, когда Анька Заиграева доверчиво положила голову на плечо Багрова, из-за угла вылетел самосвал, Бах не смог разобрать, то ли это был МАЗ, то ли КамАЗ, но во сне это было неважно. В общем, шофер самосвала зловеще осклабился и вырулил на встречную полосу. Бах услышал последние слова Багрова, который все-таки успел прошептать: «Пиздец котенку…», и тут самосвал врезался в легковушку и все исчезло.
«Какой-то вещий сон», – подумал Бахметьев и именно в этот момент в комнату зарулил Игорез и начал пихать Баха в бок. «Вставай, проклятьем заклейменный», – приговаривал Рагожкин, тщательно оберегая бутылку водки. Он знал, что если Бахметьева не вовремя разбудить, то он способен на резкие поступки. Но Бах почти выспался и поэтому был ленив и малоподвижен.
«Ну, вот и водочка», – проговорил Бахметьев, вставая. «Водка, водка!» – приговаривал Рагожкин, открывая бутылку.
Бах встревожился. Во-первых, он не понимал, почему скупой Игорек вдруг предложил ему выпить, и уже поэтому ожидал от него какого-то подвоха, а, во-вторых, он так устал на вчерашнем концерте, что водочка была очень кстати. «Сейчас, сейчас», – бормотал Рагожкин, доставая из буфета на кухне стаканы. Бах взглянул на свои часы, в отличие от Перова, который никогда не носил, по-видимому, из принципа, наручных ходиков, Бахметьев имел супермодные офицерские часы. Он скрупулезно следил за временем, поскольку был завален делами «под завязочку», как он говорил дома матери. И действительно, поскольку он был неплохим программистом, а денег от Перова с Багровым не дождешься, ему приходилось работать в какой-то стремной военной конторе, программировать «на войну», что в силу своего цинизма он делал с удовольствием, и единственный из всей тусовки, ошивающейся вокруг «Пупсов», обладал скромными накоплениями.
«Скоро все рухнет и совдепу придет пиздец», – частенько про себя говаривал он, ставя подпись в денежной ведомости. А получал он достаточно много, чтобы иногда оттопыриться вместе с Алексом, которого знал еще по университетской общаге. Так что, по-видимому, после вчерашнего пиздеца, то есть исчезновения Алекса и самоубийсва гитариста Вайцеховского, водочка была как нельзя более кстати. «Да, но Рагожка денежки считать умеет, так что, видимо, придется расплатиться и за водку и за то, что Игорез пошел за ней ночью «на зеленку»…»
Рагожкин принес засохшие бабушкины оладьи из холодильника и налил обоим по стакану. Бах поморщился. Он привык пить из маленьких емкостей, но Игорез пил помногу, а так как Бах был у него в гостях, то он не стал выебываться и выпил. Игорек сунул в рот оладушку и завел разговор про баб. Собственно, не столько про абстрактных телок, сколько про конкретную женщину – Риту.
Бах внимательно слушал, что там говорит Рагожка, и мотал на ус. Все-таки Бах уважал Алекса, и ему не совсем нравилось то, что Рагожкин собирался подбить клинья к брюнетке. А несметное количество презервативов говорило о том, что Игорез еблив и в ебле не стесняется всякой хератени. В частности, он только что признался Баху, что никогда не имел женщину в зад. Бахметьев поморщился.
«Зад, зад… Там кал, Игорек!» – Бах еле-еле проговорил последнюю фразу, потому, что водка с утреца резко вставила ему в башку.
«Кал, кал, и все равно, я когда-нибудь своего добьюсь», – пьяно бормотал Игорек.
«Не советую тебе связываться с брюнеткой», – сказал Бахметьев, и это был хороший совет. Игорек захотел узнать почему, и Бах поведал ему историю о том, как он выдумал мента, когда они напились пива и, наширявшись калипсолом, устроили аттракцион «Люки сознания». Кроме того, он рассказал еще и о том, что тогда с Риткой устроил Вайцеховский.
– Так что не зря пидер повесился, – захохотал Рагожкин, а Бахметьев молча взял бутылку и налил еще по одной дозе алкоголя.
– А теперь нам нужен никотин, – проговорил Игорек, и они закурили, причем закурили сигареты Баха. Игорез в очередной раз бросал курить и курил только сигареты гостей, чем их доставал ужасно.
Они еще выпили и принялись чесать языками, обсуждая, даст Игорезу его новая подружка Светка или не даст.
«Вот ее в жопу и имей, а Ритуля не про тебя, – Бах заметно опьянел, раз смог увязать Риту и игорьковскую жопу. «Впрочем, что ни делается, все к лучшему, может и не зря Алекс перешел в параллельные пространства. Но то, что Вайцех удавился вполне закономерно – это точно».
Бах потушил сигарету и разлил остатки водки. Пора было допивать и двигать домой, куда ему страшно не хотелось. Но пьяный Рагожкин был невыносим, и это Бах прекрасно знал. «А, может быть, мне сегодня зависнуть у Перова?» – подумал Бахметьев и стал одеваться, собираясь заглянуть к Сергею Николаевичу.

Рита сидела в кафе и болтала со своим новым знакомым. «Интересно, как его все-таки зовут? Какой-то необычный паренек, все рассказывает про свою Прибалтику, чувствуется, что там ему понравилось…»
– А в Эстонии еще интересней, особенно в Старом городе в Таллинне.
– Да? А когда ты там был?
– Да, собственно говоря, не так давно. Помнишь игры Доброй воли в Москве восемьдесят шестого года? Вот тогда и был, причем туда мы ездили с моим другом. Только вот в Латвии я был маловато.
– Что так?
– Да после Таллинна у нас с Олежкой поехала крыша и просто не хватило пороху объездить всю Прибалтику автостопом, но я не жалею. Зато мы с ним побывали в Псковской области. Как сейчас помню город Дно…
Рита засмеялась: «Что, действительно в России есть такой город?»
«Есть, есть», – паренек усмехнулся и пошел за новой порцией кофе. Бармен удивленно смотрел на эту пару. Он хорошо знал всех завсегдатаев кафе, а эта брюнетка и светловолосый паренек здесь были, ну, не сказать, что впервые, но…
«А потом мы видели Псковский Кремль, в отличие от Московского он не из красного кирпича, а из белого, там как раз была реставрация, а сейчас, наверное, уже он стал музеем, или как там у нас называют такие памятники старины?»
– Ха, какой ты серьезный,.. – Рита засмеялась.
– Ты знаешь, после Таллинна я понял, что к истории нужно относиться осторожно, вот поэтому-то я и не читаю всю эту огоньковскую лабуду.
– Ты что, серьезно?
– Да ты понимаешь, сейчас все будут валить на Сталина и партию, а мне коммунисты нравились, вон, при Брежневе все было неплохо, и квартиры давали, и мясо было не такое, как сейчас…
– Да ладно тебе, ты лучше скажи, тебе нравится «Гражданская Оборона»?
– Ну, во всяком случае, Летов историю не переписывает, как эти демократы. Надо же, Сталин у них во всем виноват...
– Ты знаешь, – Рита начала немного сердиться, – все-таки невозможно все время сидеть на нефтяной игле.
– Вот, вот. Поэтому я выступаю за Соединенные Штаты Сибири, – паренек взял Ритину сигарету и закурил, несмотря на то, что они сидели как раз под табличкой «НЕ КУРИТЬ!»
«Радикально…» – подумала Рита, и все же решила узнать, как зовут ее нового знакомого.
Паренек в ответ на ее вопрос задумался, а потом, видимо, что-то решив про себя, сказал: «Когда я занимался альпинизмом, то друзья прозвали меня Снежным Барсом. Вот и ты можешь называть меня так…»
Рита смутилась. «А, может быть, пригласить его к себе? Хотя, там лама, и весь этот кошмар еще не закончен…»
– Хорошо, буду звать тебя Барсом, – она снова закурила и вдруг поняла, что они курят в зале.
«Слушай, здесь нельзя курить, пойдем лучше на улицу…»
Барс взглянул на табличку и поморщился: «Странные здесь порядки, сделали бы хоть курилку».
«Ну ты же видишь, что это частное кафе, зачем хозяевам тратиться…»
«Частное кафе? Интересно…»
Они встали и пошли к выходу, где столкнулись в дверях с двумя смеющимися юношами. «А потом что, этот мудень исчез?..» – услышала Рита обрывок разговора.
«Да, еще ничего не кончилось, надо сворачивать знакомство с Барсом и ехать к Перову. Только надо сделать это аккуратно…»
Паренек ей довольно сильно понравился, и Рита не отказалась бы при других обстоятельствах иметь такого друга.
– Хорошо, Барс, попозже встретимся… - Рита выбросила недокуренную сигарету, и, прихватив пакет с надписью «Marlboro», пошла на остановку автобуса.

«Так что доставим этого к Повару, и пусть они там разбираются, откуда он», – мужик с автоматом ППШ дернул вожжами и лошадь пошла немного быстрее. Алекс со связанными за спиной руками попытался развернуться и получил зуботычину от женщины в форме лейтенанта. На рукаве ее кителя Алекс высмотрел нашивку – «РОА».
«Кажется, я начинаю что-то понимать… Это те, из русской Освободительной Армии. А это плохо, под конец войны они стали совсем бешеными, Сталин уж их-то никак не пожалеет. По-моему, если я не приму экстренных мер, то мне – ПИЗДЕЦ…»
«Да тебе, паренек, давно пиздец, – женщина выбросила сигарету и снова треснула его по лицу, – Так как, говоришь, твои штаны называются?»
«Джинсы…» – автоматически ответил Алекс.
«Джинсы, и где же их из такой крашенной парусины шили? Говоришь, в Америке? «Wrangler», говоришь…»
«Да Маринка, успокойся, это краснята по лендлизу получают, вместе с яичным порошком и «студерами.»
«Не могу, Михаил, как вспомню, что там со мной Берия чуть не сотворил, прямо на киностудии, то зверею…»
«Так дала бы да удавила. Сама же говорила, что могла бы…»
«Так это она сейчас такая умная, а…» – Алекс не успел договорить, как собеседник Маринки остановил телегу и обернулся.
Алекс увидел выражение его лица и испугался.
«Только сейчас, значит, такая умная, да? – и мужик резко хлестанул его кнутом, – Вот погоди, Рыжик, прибудем на место, и после того, как Повар тебя выпотрошит насчет зажигалочки и джинсов твоих сраных американских…»
«Погоди, Миша, может быть, не везти его к Мищенко, а шлепнуть здесь, мне кажется, что это идейный, а таких я не очень люблю…»
Алекс вздрогнул.
«Ну-ка проси прощения у дамы» – и мужик снова замахнулся кнутом.
Алекс сплюнул кровь, сраная Маринка разбила ему губу, и шепеляво сказал: «Извините, фройляйн.»
«Нихт фройляйн, фрау…» – видимо, фраза Алекса Маринке понравилась, если она громко захохотала.
«В комсомоле-то состоишь?» – Марина аккуратно расспрашивала Алекса, а сама, пораженная его штанами, что-то соображала.
«Как все…»
«Ты на всех не ссылайся, говори прямо и отчетливо, состоишь или нет».
Алекс поморщился и промолчал.
«Значит так, урод, если ты еще раз насчет Марины пошутишь, у тебя не только губа треснет, но и жопа. Знаешь такую пытку с горшком?»
«Миша, чего это ты задумал?» – взволновано спросила женщина.
«А вот приедем на место, сдадим его Повару, а я крысенка какого-нибудь найду и после того, как Мищенко его выпотрошит, посажу на горшок с крысой. А под горшочком разведу огонек, так крыса всю его жопу выест».
«Это откуда у тебя такие познания?» – женщина, заинтересовавшись, забыла даже об Алексе, который резко побледнел от страха. Он понял, что мужик с автоматом ППШ не шутит.
«Марина, мы с тобой это уже обсуждали, думаешь, если я из деревни, так и книг не видел. Вычитал в какой-то брошюре про средневековый Китай. Это китайская пытка, а, может, и в Европе в средние века применяли, ничто ведь под Луной не ново. Чтобы ведьмака на чистую воду вывести, все сойдет».
«Тьфу ты прости, Господи, какая-то мерзость…» – Марина представила себе горшок с подогревающейся пищащей крысой и поморщилась.
«Так что тебе, паренек, если хочешь подольше пожить, надо понравиться Мищенко. Лучше пуля, чем наш горшочек», – мужик, помахивая кнутом, захохотал и огрел им клячу. Та пошла быстрее.
Алекс молча лежал и соображал, что он будет говорить какому-то Мищенко. Неожиданно ему в голову пришла необыкновенная идея.
«Бог мой, кажется, я свихнусь… А если использовать свой роман, забить ему баки Ханной Рейтч и монголоидом в форме штандартенфюрера? Купить его, сказать, что я из Польши и все знаю про Вернера фон Брауна, ракеты ФАУ и так далее. И пока они будут там разбираться, построить коридор, и – домой в Сибирь».
Марина протянула ему сигарету.
«Покури-ка, мальчик. Как ты за линию фронта то перешел?»
«Да я не переходил, я из Польши…» – Алекс вдохнул табачный дым и приободрился.
«Из Польши, говоришь, ну, скажи тогда что-нибудь по-польски. Только матку боску свою не вспоминай при Мищенко».
«Да вы не поймете, как я у вас оказался, сдайте меня в абвер. Немцам все скажу…»
«Что-то паренек начал нервничать, небось, слышал, что-то про Мища…» – мужик с автоматом снова огрел кнутом кобылу и запел: «Когда б имел златые горы и реки полные вина…»
Все молча курили. Телега медленно продвигалась к штабу батальона.

Бодрова лежала в ванне, курила и размышляла о своей судьбе. Справедливости ради необходимо отметить, что такие размышления ей абсолютно не были свойственны, но вчерашний концерт подкосил не только Риту и Перова. Он произвел впечатление на всех, а в особенности известие о том, что умер Вайцеховский. А Вайцеховский был большим тусовщиком и умел обращаться с кисками, как он выражался в узком кругу. И этих кисок у него было довольно много. В частности, одной из них была Бодрова.
Вайцех-то как раз и был одним из тех, кто посадил ее на иглу. И теперь Юлька лежала в ванне и размышляла о том, что после самоубийства Олежки морфий становится проблематичным. «Правда, есть еще Резников, но ему тогда придется отдаться, чего мне уже совершенно не хочется…»
Бодрова так давно сидела на морфии, что утратила не только сексапильность, но и способность к оргазму.
«Ебаные уроды, как я их ненавижу… – думала Юлька, поглаживая свою полную грудь. – А, может быть, Резников снабдит меня морфинчиком совершенно бесплатно? Только вот как к нему подъехать? Да, проблема…»
Юлька закурила новую сигарету и принялась нежиться в теплой воде.
«Все-таки Вайцех урод, не мог просто навесить этому рыжему Алексу пиздячек. Обязательно надо было повеситься, а теперь вот проблема на проблеме. Только вот где Олежек брал «стекло»? Если бы я знала его каналы, то и проблем бы не было. Может быть, спросить у Резникова? А Димочка Резников тоже не простой человечек, просто так ничего делать не будет. Ладно, чего тут напрасно переливать из пустого в порожнее, надо как-то определяться, через кого доставать «стеклышко».
Юлька затушила сигарету, вылезла из ванны и принялась разглядывать себя в зеркало. «М-да, видок – краше в гроб кладут, хотя о смерти мне, вообще-то, рановато думать, надеюсь еще пожить немного и оторваться по полной программе. А Вайцех – пидер…» Она приподняла свои сиськи и принялась крутиться перед зеркалом.
«Во! У меня все на месте, так что Резников попадет в большую со мной передрягу, а Перову придется проститься со своими тридцатью рублями… Ишь ты, Сергей Николаевич просил вернуть долг. Не такая я уж дура, чтобы передавать его знакомым деньги, которые мне самой очень нужны. Обойдется, только вот жаль, колеса у него клевые, а может, он и забудет про этот долг, что-то он какой-то странный в последнее время, загруженный и загашенный…»
И Бодрова принялась пристраивать на свою грудь кружевной лифчик. Не смотря на то, что она сидела на игле, белью она уделяла первостатейное место. «Если я еще и гипюровые трусы одену, то Резникову придут пиздарики…»
Она оделась и принялась краситься. В отличие от Риты, для которой макияж был неким подобием медитации, для Бодровой это была тяжкая обуза. «На хера бабы выдумали штукатурку, Господи, как мне лень все это делать…» Она наносила зеленые тени на веки и про себя хихикала. «Вот, Юлька, сейчас ты выглядишь на все сто, пена кружев и стихи Алекса – в суете мирского плена вспоминал я имя Лена, как хотел я к ней прижаться, спрятать лик свой в пену кружев, но увы, теперь на танцы Лена ходит только с мужем, я ей не нужен… Все-таки, интересно, про кого он это накалякал. Накалякал стишата и исчез в жопу…»
Юлька закончила краситься и принялась причесываться. «Довольно забавно вчера все кончилось, только вот куда исчез Перов с этой дурочкой Федорчук? Неужели он ее ебал? Как-то это странно, Федорчук ведь на полном серьезе убеждала всех своих друзей и подруг, что до свадьбы никому давать не будет, а тут как раз Перов…»
Бодрова причесалась и вышла из ванной комнаты. «Теперь осталось определить, в каком прикиде клеить Резникова… Ладно, гипюровые трусы и кружевной лифчик это еще полдела, а вот юбку надевать или штанцы? Вот в чем проблема. Пожалуй, сегодня придется походить в юбчонке. А вот тогда и сетчатые колготки понадобятся». И Бодрова принялась натягивать колготки на свою толстенькую жопу.

Пьяный Медведев махнул рукой и заплетающимся языком спросил у Перова: «Так кто же такая Федорчук?»
Перов странно посмотрел на Серегу и ничего не сказал. Но, хотя он ничего не сказал, про себя отметил, что скоро появится новая сплетня. И он даже мог указать на будущий ее источник. Источником сплетни он подозревал жену Медведева. Вообще-то Оленька Медведева была крайне молчаливым человеком, но когда дело касалось койки, особенно чужой, то остановить поток ее фантазии было невозможно.
«Может быть, еще накатим, а, Серега?» – Медведев решил напиться быстро и качественно, что уже начало получаться.
«Накатим, накатим», – Перов взял ополовиненную бутыль водки и принялся разливать.
«Вообще-то, я хочу есть, где Ольга?»
«Так, так, ее тоже зовут Оленькой, – Медведев потер руки и решил раскошелиться на еще одну бутылку, – Может быть, Сергей, мы купим еще?»
«Купим, купим, на какие шиши ты предлагаешь покупать водку? У меня же не бездонный карман…»
«Ладно, я сейчас схожу на конечную автобуса и там у таксистов куплю водочку, а если повезет, то и колбасу куплю».
«Пьяная свинья, – подумал про себя Перов, а сам сказал: – Молоток, я буду нетерпеливо тебя ждать…»
Медведев поперхнулся, эта фраза Перова напомнила ему, что они договорились по телефону с Ритулей-брюнеткой о свидании в кофейне.
«Интересно только, как пьяная в дрезину Федорчук дотянет до пяти вечера, а я прекрасно помню, что мы с брюнеткой договаривались встретиться в этой ее кофейне в семнадцать ноль ноль по местному времени.»
«Чего он там бормочет?» – Перов прекратил исследовать бутылку и принялся разливать.
В этот момент в общажную комнатушку вернулась Оленька Федорчук. «Вот, ребята, все что смогла…» Она положила на стол полбулки хлеба и небольшой кусок колбасы.
«Кого это ты тряханула?»
«Ну, я прошлась по всем этажам и спрашивала, спрашивала, спрашивала…» – Оленька ласково взглянула на Перова.
«Надеюсь, на меня ты не ссылалась?» – испуганно спросил Перов.
Медведев захохотал: «А было бы забавно, если бы она сослалась на тебя!»
«Да, забавно, и родился бы такой слушок, что хоть стой, хоть падай», – Перов поморщился и взял стакан с водкой.
«А я?» – Оленька Федорчук, пьяная и потому осмелевшая, присела на продавленный зеленый диван и попыталась отобрать стакан у Перова.
«А Федорчук у нас будет пить из стопочки, потому как Федорчук должна протрезветь и пойти домой,» – Медведев похотливо глядел на ножки Оленьки и пьяно соображал, как склеить не только Риту, но и Федорчук, последняя понравилась ему больше.
«Все-таки, кто там ее знает, этого Ритусика, еще непонятно, ляжет она со мной в койку или нет, а вот Федорчук, похоже, без этих девичьих комплексов, и похоже, кадреж проходит удачно…»
Перов взял нож и принялся ожесточенно резать колбасу и хлеб. «Самое главное, что она не сказала, для кого она просила хлеб, хотя как-то неочевидно, что мы с утра бухаем, или соседи по блоку не поймут, во всяком случае, не должны понять, чем мы тут занимаемся, а про ночь я даже и вспоминать не хочу…» – Перов изрядно выпил и поэтому его мысли текли не так логично и связно, как в трезвом состоянии. Все-таки алкоголь напрочь сдвигает сознание, а если пить еще и без закуски, то вообще – труба.
«Кстати, это любимое выражение Алекса, «труба». И «аут»… Где, в каких параллельных мирах он обретается, какого Брауна он хочет выдумать?»
И вдруг Перов вздрогнул. Мысль о Брауне была не его, это была чужая мысль.
«Черт, а я думал, что голоса от меня отстали, Вайцех, Ребров, там, еще и Багров с Заиграевой. Черт, причем здесь Багров и его подруга? Они, что, тоже исчезли? Господи, я как-то интуитивно чувствую, что Багрова больше не увижу. Проклятый монголоид с Риткиным кинжалом. Похоже, я буду разбираться с этим всю оставшуюся жизнь, а жизни мне осталось мало…» Перов мрачно взглянул на гостей и выпил водку.
«Вот, заешь колбаской…» – Оленька влюбленно смотрела на Сергея Николаевича и протягивала ему кусочек копченой колбасы.
«Где-то, дура, нашла колбасу, и даже не простую вареную, а копченую, а ее дают только в столе заказов для докторов и кандидатов наук. Ничего, скоро и я буду в их числе, если, правда, монголоид не подложит свинью…»
Перов мутно глянул на Медведева и вдруг спросил: «А как поживает твоя жена?»
«Жена? Неплохо поживает, только постоянно, как я напьюсь, бьет тарелки и утверждает, что мне надо лечиться».
«От чего тебе надо лечиться?» – встряла в их беседу Федорчук.
«Ну, понимаете, Ольга, есть такое заболевание – алкоголизм, вот моя жена и вбила себе в голову, что я могу стать алкоголиком…»
«А что является признаком этого заболевания?» – Оленька вдруг заинтересовалась и выпила водку из маленькой перовской стопочки.
«А это я и сам бы хотел знать» – и Медведев быстро замахнул свою порцию.

Игорез, оставшись один, страшно возбудился и принялся метаться по комнате, ища бычки, оставшиеся после вчерашнего. Но попадалась только трава, а травку он очень любил. Мечась по комнате, он вспоминал, как поехал на прошлогодний сейшен и с помощью марихуаны смог втереться в доверие к Рите. Тогда-то с ней и познакомился Алекс.
«Алекс, где Алекс?» – бормотал Игорек, раскуривая самокрутку из остатков табака и травки (получилась, кстати, самая настоящая американская закрутка), но Алекс все никак не подавал признаков жизни. Вчерашний сейшен выбил Игорька из колеи, ему, вместо того, чтобы заняться своим дипломом, пришлось терпеть общество Баха, которого он терпеть не мог, но потому как был все-таки воспитан в Академическом городке науки, как шутил его отец, все-таки подавал руку помощи тем, кто не мог возвращаться в Город поздними вечерами. «Еще бы! Пилить на медленном автобусе тридцать километров с черепашьей скоростью…» – так думали все, кто был вхож к Игорезу,
«Благородство развращает, и люди тобой начинают пользоваться», – так его воспитывала бабушка, но Игорез-Оглы никак не хотел внять чувству разума, и вот сегодня, напившись с утреца, он затянул свою старую волынку. Он бегал по комнате и, куря самокрутку с травкой, вспоминал исчезнувшего друга.
«Теперь не скоро, падла, появится, а я хочу узнать, с чего это он взял, что Российская империя – аналог Римской, или как он говорил тогда, когда мы приехали к его бабешке, как там ее зовут, Ритулик, или Ритусик?»
«Игорь, успокойся, и потом, ты слегка пьян, поэтому прими душ и ложись, наконец, спать», – в комнату заглянула его бабушка. Бесконечные гулянки Игореза, его хиппарство напоказ всему Академгородку иногда повергали ее в мрачное настроение, но сегодня уж получилось совсем непристойно.
«Я смотрю в твою жопу как в зеркало!» – Игорек принялся искать стопку, водка в бутыли еще оставалась и он, обнаружив в буфете исторический раритет, которыми бабушкина квартира была буквально завалена, налил в стопу водку и принялся бегать по квартире, крича: «Где мой пест? А Горбачев – мудак, а Ельцин – козел! Ельцин – козел, Ельцин – козел!» Потом он пьяно заплакал и со словами «Империя распалась…» – рухнул на диван.
Бабушка покорно пошла в ванную комнату и, стараясь не шуметь, принялась искать тазик. Многолетний опыт подсказывал ей, что Игорез скоро проснется и начнет блевать. Блевотина из него выходила ужасная. Остатки закуси он выблевывал вместе с кровью.
«Игорьку надо как-то избавляться от алкоголя», – говорила бабушке ее соседка, кстати, мать бывшей подруги Алекса, которая после его знакомства с Ритой страшенно разозлилась и, напившись, материла своего бывшего мужа: «Это ты первый сказал, что Алекс имеет голубые интенции!»
«Слушай, я даже слова то такого не знаю», – оправдывался отец ее ребенка, но бывшая подружка не хотела ничего слушать. Все это Игорек знал, только не хотел сообщать Алексу. Вполне вероятно, он завидовал ему черной завистью, и сам хотел трахнуть дочь бывшей бабушкиной соседки.
«Вот тебе, Игорь, таз, и прошу тебя, не напивайся больше с утра!» – бабушка стояла рядом с диваном и пыталась запрограммировать Игореза на трезвость.
«У, у, у» – бормотал в пьяных снах Игорек, и по всему было видно, что проснется он не раньше обеда. А проснуться ему было необходимо. Игорек обладал слишком большим любопытством и, когда они пили водку с Бахом, решил все-таки познакомиться с его менеджером – Перовым. Но поскольку он был по-восточному хитер, то ничего не делал напрямую, а плел восточные сети интриг, и у него получалось это довольно неплохо. Перов знал про это и неоднократно повторял везде, где бы не появлялся, что Игорек-Оглы опасен, но опасен в политическом плане. «Это какой-то провокатор, а не хиппарь…»
Игорек выпустил слюну и повернулся на бок. Бабушка терпеливо вздохнула и, поправив тазик, вышла из комнаты внука. «Господи, хоть бы скорее он закончил университет!» - думала она, поджаривая гренки. В этот момент зазвенел телефон. «Кажется, трубку брать не надо…» Но бабушка, недолго думая, подошла к аппарату и трубку взяла.
– Передайте уроду, что он повесится!
– Кто говорит? – бабушка впервые испугалась.
– Говорит модератор!
– Кто вы?
– Ты, блядина, лишних вопросов не задавай, а сдавай Оглы в дурик, и чтобы он после дурика повесился!
– Перестаньте шутить, я могу ведь и милицию вызвать, – бабушка была упряма.
– Все, хиппарек наш! – услышала она и на том конце провода положили трубку.

Бахметьев бродил по утреннему Академгородку и никак не мог решить – ехать ему домой или же направить свои стопы к Перову. Водка, выпитая у Игореза, уже начала выветриваться из его хилого организма, и он начинал чувствовать похмелье. Правда, оно было легким, нетяжелым, поскольку выпито было всего ничего, но так как водку он не признавал и пил только красное вино, продававшиеся в «Аквариуме» в единственном ассортименте – красное «Алжирское» вино, которого за время студенчества Баха было выпито немеряно.
«Да, Игорез совсем очумел, выдумал какую-то виртуальную женскую панк-группу и требует, причем очень прилипчиво требует, чтобы я стал композитором и поэтом для каких-то шлюшонок… Это я – великий композитор стиля «симфодайджест»! Но ведь Оглы не втолкуешь внятно, что музыка требует сосредоточения, а сочинение музыки – особого сосредоточения. И если Алексу написать текст стоило труда небольшого, то для меня положить этот всегдашний евоный невнятный поэтический опус на музыку стоит больших кровей…»
Бахметьев забрел в лес и помочился в кусты, на которых уже начали набухать почки.
«Во! Как там у классиков - весна идет, весне дорогу…»
Делать ему было абсолютно нечего, в то время, когда начиналась перестройка, майские праздники почему-то удлинились и теперь выходных получилось дней этак девять, с первого мая по девятое – день Радио, день Печати, день Победы…
«Интересно, до каких степеней маразма дойдут наши правители, отменят ли они парад на девятое? Демонстрации же в прошлом году на седьмое ноября уже не было. Да, это вам не восемдесят четвертый, когда умер Андропка и к власти пришел Горбачев… Хотя, по большому счету, у нас в стране уже почти семьдесят лет, да куда там, даже больше чем семьдесят, коллективное руководство, так что один Горбачев погоды не сделает, есть еще Пуго, Янаев, Устинов, кто там еще? И все эти люди далеко не первой свежести, Андропова вон залечили, так что умер от почечной недостаточности, пил, наверное… А, интересно, что пьют в Политбюро? Не нашу родимую «табуретовку», думаю…»
Бахметьев хмыкнул и повернул к аспирантским общагам. Инстинкт безошибочно вел его к Перову. Водка, выпитая ночью у Игореза и подвигнувшая Баха на все эти политологические размышления уже почти вся выветрилась, а похмелье ушло. Хотелось, правда, добавить, а Баху было неизвестно, есть ли у Перова алкоголь, поэтому Бахметьев остановился и, немного поразмыслив, направился на «зеленку» к таксистам. Бутылка водки обходилась тем, кто не мог дождаться открытия магазина, где-то в червонец, а Бах, как предусмотрительный молодой человек, всегда имел в кармане рублей двадцать-тридцать, так сказать, на всякий пожарный…
– Сколько? – спросил таксист, увидев в руках Бахметьева ворох однорублевых купюр.
– Извини, шеф, видишь, крупных нет.
– А на хера мне твои рубли? Мне красненькими бы дал.
«Суки, не понимают намеков, сдачу давать не хотят, падлы, разбаловались при Горбаче, разрешено то, что не запрещено, хуи лысые, ненавижу…» – подумал Бахметьев, а сам, мрачно улыбнувшись, отслюнил единственный оставшийся у него червонец (остальные деньги были однорублевки и трояки) и получил взамен бутыль «Пшеничной».
– Гуляете? – спросил таксист
– Поминки у нас по безвременно ушедшему, – злобно сказал Бахметьев, которого таксисты задолбали своей наглостью и жадностью, хотя он и сам был не без вышеперечисленных недостатков.
– А, ну тогда сам Бог велел выпить, – и мотор, мигая зеленым глазком, газанул от остановки, а Бах отправился в гости к Сергею Николаевичу.
Весна уже почти вступила в свои права, Бахметьев уже заметил недавно на деревьях проклюнувшиеся листочки, а вот и снег в лесу (Академгородок в Энске был построен прямо в лесу) уже начал таять, хотя обычно он сходил где-то в середине мая. Этот год выдался в отношении климата необыкновенно удачным. «Чего нельзя сказать о людях, которые в этом году почему-то начали мереть как мухи, и еще надо разобраться, где Багров с Заиграевой, и кто виноват в их исчезновении…»
Бахметьеву и самому было непонятно, с каких это пирогов он вдруг подумал о Багрове и его подруге. «Да, странные дела творятся, у меня стойкое ощущение, что сон о той машине и МАЗе был непростой, вещий был сон. Вот это с Перовым и обсудим». И Бахметьев принялся выстукивать в дверь Перова условный стук-сигнал.

Автобус не спешил. Рита продралась сквозь толпу народа к компостеру и пробила билет. Она почти всегда платила за проезд до Академгородка, а после появления монголоида стала вести себя еще осторожней, мало ли что… Итак, автобус, пыхтя и подпрыгивая на бетонке, вез ее к Перову.
«Какой же все-таки подонок Вайцеховский… Рита, я хочу, чтобы ты меня повесила!» Котова поежилась. «И эта скотина еще смела надрочить в зеркалах. Нет, монголоид прав, хорошо, что он взял свое, только вот все стрелки вся эта гоп-компания переведет на меня, вот уже и обыкновенные люди смотрят на меня так, словно на лбу у меня татуировка…» Рите хотелось плакать, но положение обязывало, и она держалась. Из последних сил, между прочим…
Вдруг ей страшно захотелось выпить. После того как Алекс на ее глазах ушел в какую-то красноту, а потом и вовсе исчез, она впала в ментальный ступор и возненавидела ламу смертельно. Но старая привычка держать эмоции при себе, чему она научилась, сдавая экзамены в университете, помогла ей. «Будем надеяться, что монголоид не заметит моей ненависти. Сам же призывал быть отрешенной и сконцентрированной…»
«Девушка, да пройдите, наконец, вперед… Видите же, что автобус полон!»
«Господи, мужчина, куда я пройду, не видите, что ли, что впереди самая настоящая давка. И так всегда».
Рита усмехнулась, действительно, она привыкла к давке в автобусе, ходящем по маршруту «Речной Вокзал» – «Академгородок». И к давке, и к тому, что до академического городка науки приходилось добираться где-то около часа.
«Карма…» – подумала она ни с того ни с сего.
«Да еще какая», – прозвучал в ее голове странный дребезжащий голосок и она испугалась.
«Надо будет сказать об этом Перову, он сам давненько жаловался на голоса, и признавался, что исследует их феномен. Вот и будет чем заняться. Без Алекса, потому как я подозреваю, что из аспирантуры меня скоро выгонят…»
«Не ссы, – голосок продолжал свое, – Просто строй КОРИДОР и все будет».
Рите стало не по себе, ей очень не хотелось попасть на «Владимировку», как на городском жаргоне называли психиатрическую больницу.
«Да… Ты баба оторви да брось. Небось, трахалась с хиппарьком?»
«Господи, это еще кто такой?» «
Кто такой хиппарек? Будто ты не знаешь, помнишь сейшен двухлетней давности, когда Игорез-Оглы предложил тебе марихуану, а?»
«Черт, по-моему, я всегда считала, что голоса – это производная подсознания».
«А что, сейчас ты поняла, что это не так?»
«Теперь все идет к тому, что это просто вульгарная телепатия, только вот не понятно, я всегда считала, что биотокам просто не хватит энергии, чтобы пробить череп и попасть в мозг.»
Так, путано размышляя, Рита заплакала. Просто ее рациональное мышление всегда следовало бритве Оккама. То есть она не наворачивала лишних сущностей и всегда искала самое простое объяснение феномену, который исследовала.
«Хули, срака, опять глаза на мокром месте? Помни – здесь и сейчас. Ебни сто грамм и успокойся», – голос начал атаковать ее сознание.
«По-моему, у Вайцеховского было то же самое, что сейчас происходит со мной».
«Да не без этого, не без этого…»
«Ебаная Владимировка, как я не хочу всех этих химикофармакологических препаратов».
«В общем, тебе поможет мокрая простыня, пост и молитва, поняла, дрянь?»
«Суки, кто все это делает?»
«Помни, Ритусик, о ментальном оружии КаГеБе, ты же любила «Огонек».
«Вот блядство, причем здесь гебье?»
«Как это причем, это они излучают мегаватты энергии и хотят, чтобы ты повесилась.»
Против воли Рите стало смешно.
«Хм-м, кто я такая, чтобы на меня тратили столько государственных средств и причем здесь мое самоубийство?»
«Вайцеховский, Вайцеховский, помни о нем».
«Да нет, я видимо, специально его забуду, не хватало еще повеситься из-за этого системного ебаря.»
«А откуда ты знаешь, что он готов был залезть на любую бабешку, а? Ведь даже его двоюродная сестра не избежала секса с ним…»
«Что? – Рита перепугалась, – И откуда же эта информация?»
Она решила не поддаваться новой напасти и отрешенно принялась смотреть в окно. Голоса неожиданно ушли и ей стало немножечко полегче. Все-таки за последнее время на нее свалился с неба поистине снежный ком проблем.
«Эх, была бы водка, напилась бы страшенно...» Рита принялась пересчитывать деньги. «Хотя сегодня праздник Труда и магазины не работают, а выпить-то хочется. Ничего, Сережка что-нибудь придумает. Несмотря на все его страхи и заебы, он, в сущности, неплохой человек… А вот и Академ…»
Рита вышла на первой остановке в Академгородке, решив дальше пройтись по лесу. Ей очень нравилось гулять в густом, почти таежном, академическом лесу. «Интересно, кому это пришло в голову построить научный городок прямо среди сосен и елочек?» И, думая об этом, Рита медленно направилась к Перову.

Медведев масляно поглядывал на Оленьку Федорчук.
«Во бабенция какая шикарная, может быть, подъехать к ней? Жаль, что я увидел ее у Перова. По всему выходит, что она его любовница и поэтому из-за кадрежа могут возникнуть проблемы».
Хотя Медведев не замечал за Сергеем Николаевичем особо драчливого настроения, но всякое возможно. «Могу ведь и пизды получить… Да нет, Перов никогда не распускал руки, да и драться из-за ревности это как-то не так.»
«А как?» – проговорил в голове ехидный голосок.
«Тьфу ты, блядство, что же это такое?» Голос в голове у Медведева появился впервые и он от неожиданности подавился копченой колбасой, кодорую надыбала Оленька.
А та кейфовала на коленях у Перова. Выпитая бутыль водяры заставила ее расслабиться, да и Перов был изрядно пьян.
«Милый Сержик, как я тебя хочу… Расскажи мне, кто это такой», – Оленька имела в виду Медведева.
«Блин, а если эта чертова целка-принцесса меня бросит и отвалится к Медведеву?»
У Перова проснулся инстинкт собственника и он поморщился.
«Блин, как быть, я же всегда считал, что ревность это пережиток…»
«А теперь, гондон, понял, что трахаться надо по любви, равняйся на Федорчук…» – голосок снова возник в голове Перова и тот обреченно замахнул полстакана водки.
«Вот, закусывай, Сережечка», – Оленька принялась игриво запихивать в рот Сергея Николаевича колбасу.
«Если бы не сейшен, на котором произошли столь странные события, то я бы поехал в дурик из-за всех этих призматических конструкций…» – Перов шмыгнул носом и поморщился. Действительно, столь странное событие как исчезновение Алекса заставляло задуматься об оккультных науках. Хотя, в силу своего сумасшествия, Перов не читал художественную литературу, витая в своих шизофренических эмпиреях.
« А хочешь, Серега, секса с персиком?»
«С каким персиком?» – Перов вздрогнул.
«Тьфу, блядство, я хотел сказать – с перчиком….»
«А что ты, Сережа, имеешь ввиду?» – Оленька Федорчук косо взглянула на Медведева.
«Голубой он, что ли? – в ее кудрявой головке родилась эта монументальная мысля, но Медведев быстренько перевел стрелки на групповушку, – Ну, понимаешь, Серега, давай махнемся бабами».
Медведев пьяно скорчил похотливую рожу.
«Может быть, это имеет смысл?» – и Перов принялся просчитывать варианты сплетен и слухов. Он больше опасался не столько венерических заболеваний, сколько сплетен и бабских пиздежей. Да еще необходимо добавить, что он страдал гомофобией, а из-за этого боялся, что его примут за голубого.
«Или зеленого, хе-хе…» – гнул свое голосок.
«Так как на счет постельной ротации, а?» – не отставал от него Медведев.
«А что такое ротация? Не хочу никаких ротаций, это грязно», – пьяная в абсолют Федорчук попыталась наставить на путь истинный Медведева, – Да еще и от меня кое-что зависит».
«А ты трахнись со мной перед моей женушкой и поймешь весь кайф моего предложения», – Медведев захихикал.
В этот момент раздался стук в двери. Перов приложил палец к губам, запрещая гостям говорить. Но стук повторился и более того, Перов сумел уловить, что это та самая ритмическая канва, о которой они условились с Бахметьевым. Сергей Николаевич неохотно встал и принялся, матерясь открывать двери.
– Привет всей честной компании, – в комнате общежития возник Бах.
– Привет, привет – пьяная Оленька заулыбалась, одергивая свою мини-юбку.
– Будем знакомы, я Серега… – Медведев протянул руку Бахметьеву и тот, энергично пожав руку Медведеву, извлек из кармана куртки пузырь водки.
– Очень своевременная книга, – пробормотал Медведев, а Перов пьяно потер руки и сказал: «Что, Бах, выпить негде?»
– Я к тебе по дружбе зашел, а не по необходимости.
– Ладно, верю, только скажи – ты веришь в параллельные пространства? – Перов изучающе смотрел в глаза Бахметьева и глупо улыбался.
– Игорез может сюда нагрянуть, я оставил его пьяного в его квартире…
– Очень интересно, ладно, давай еще выпьем и поговорим, – Сергей Николаевич не очень жаждал видеть у себя какого-то Игорька, которого и знать не хотел, ибо считал его провокатором и идиотом.
Медведев потер руки и принялся зубами снимать станиолевую пробку с водочной бутылки. «Кажется, мы все очень скоро напьемся, и довольно сильно», – подумала Оленька и испугалась. Столько алкоголя она видела впервые.
– Мальчики, я пойду позвоню домой, Без меня не начинайте, ну, пожалуйста, – Оленька взяла с о стола две копейки и отправилась звонить родителям.
Перов хмыкнул и Медведев принялся наливать в стаканы водку.
– Нахерачимся в жопу, понял, хуй? – Медведев захохотал и хлопнул Баха по плечу.

– Мама, ну, пожалуйста, не говори так! Я просто задержалась у подруги, а автобусы по ночам не ходят. И, вообще, что за подозрения. Я абсолютно трезвая… – Оленька Федорчук, кусая губы, разговаривала со своей матерью.
– Дочь, отец вчера слег с инфарктом, ты понимаешь, что ты натворила, – мать уже почти орала в телефонную трубку, – быстро домой, иначе я не знаю, что я с тобой сделаю.
– Мама, я еще раз повторяю, что у Семеновой день рождения и мы поэтому немного выпили, а так я трезвая…
– У отца инфаркт, ты это понимаешь? Немедленно домой!
Оленька нехотя повесила трубку и побрела наверх, к Перову. Родителей она не боялась. «Ничего мать со мной не сделает, сошлюсь на подружек, но почему – инфаркт? Никак не предполагала, что родители будут так волноваться, хотя вообще-то я не ночевала дома, а это со мной впервые. Впрочем, я не жалею, авось, не убьют». И, засмеявшись, Оленька вошла в комнату Перова.
«Мудни, хлещут водку, а я хочу Перова…» – Оленька села на диван и протянула руку за стопочкой.
«Э, нет, ты, Олька, пить не будешь», – пьяный Медведев подсел к Федорчук, пытаясь завязать с ней более тесное знакомство.
«Ольга, Вы не хотите пройтись?» – улыбаясь, Медведев как бы невзначай положил руку на ее колено.
«Попрошу без фамильярностей, мальчик», – Оленька Федорчук, пьяно улыбаясь, сбросила руку Медведева и почему-то захохотала.
«Все, все, Оленька, – Перов, ревниво наблюдая все это безобразие, протянул руку за стопочкой, – Больше ты у нас пить не будешь...»
«Что это за дискриминация. Я ведь могу и обидеться…»
Оленька хотела намекнуть Перову, что может наказать его, разорвав с ним все отношения, в том числе и сексуальные. Но намек не получился.
«Блядина», – подумал Медведев и попытался обнять Оленьку.
«Блядина, блядина», – Перов, бормоча, снова налил.
Бахметьев заулыбался: «Я вижу, у вас тут дым коромыслом, а водочка греет, подогревает праздничек…»
«Греет, греет, скоро День Труда плавно перейдет в День Радио, а там и до Дня Победы недалеко…» – Медведев наслаждался, отдыхая от своей женушки.
«Кто тебе сказал, что мы будем бухать девять дней?» – Перов раздраженно глядел на свой стакан и думал, пить ему или подождать немного. Комната его уже переполнилась гостями, и он задумался о Рите. «Вполне возможно, она скоро приедет, надо бы поменьше бухать, сохранить, так сказать, ясное сознание для войны с монголоидом. Урод узкоглазый, нацист и насильник…» – пьяный Перов раскрепостился и, опрокинув в себя стакан водки, принялся мечтать о том, как он поставит на место ламу. Он не забыл, как тот превратил его в посмешище на глазах у Котовой, командуя «Нидер, ауф.»
«Ничего, скоро раздадим всем сестрам по серьгам», – Бахметьев иронично улыбнулся и тоже выпил. «Да, кстати, Сергей, я хотел бы обсудить сегодня наши музыкальные проблемы.»
«А не поздно ли вы спохватились?» – мрачно спросил Перов.
«Ну видите ли, в связи с исчезновение автора текстов надо бы обсудить будущее группы, а тут еще и гитарист повесился.»
«То есть, ты хочешь сказать, что группа уходит в вечность, в небытие?» – Перов потер переносицу.
«Приблизительно – так…» – Бахметьев взял стакан с водкой и, сказав «сколь», выпил водку.
«Лучше бы коньячок принес,» – Медведев тоже выпил и закусил Оленькиной колбаской.
«Видите ли, мой незнакомый друг, таксисты коньяк не продают, так что удовлетворяйтесь водкой. Дешево и сердито» – Бахметьев косо взглянул на Медведева и приобнял Оленьку. Водка легла на старые дрожжи и вставила ему капитально.
«Бах, Бах» – заворковала Федорчук и тут же продолжила: – Мальчики, мне надо домой». Она выпуталась из объятий Бахметьева и направилась к двери. В этот момент послышался стук в дверь.
Перов испугано вздрогнул.
«Сережа, Сережа», – он услышал голос Котовой и пошел открывать дверь.
«Это что, пришла Котова?» – Оленька, забыв о родителях, снова села на диван Перова и быстренько, пока никто не видел, выпила стопку водки. В этот момент в комнате появилась Рита.

– Ну, все, это тапки! Ребята, вы что, напились? – Рита удивленно смотрела на тот бедлам, который царил у Перова в комнате.
– Как видишь, не устояли, – Перов пьяно заплакал и закурил.
– А ты, Сергей, знаешь, что монголоид плетет новые сети?
– Ритона, выпей и все покажется тебе миражом.
– Какой же ты скот, Серега.
– Не говори так, Ритка, я расслабился после вчерашнего, – Перов пьяно извинялся, или ему казалось, что он извинялся, хотя не чувствовал ни малейшего чувства вины.
– Скотина, жаль, что ламы здесь нет, он же предупреждал, что надо быть сконцентрированным и отрешенным, а ты напился, кто теперь будет выцарапывать Алекса из модуля?
– Какого модуля? – испугался Перов.
– Что? Что я сейчас сказала? – вдруг испугалась Котова.
– Ну, ты сказала следующее – кто будет выцарапывать Алекса из модуля…
– А что такое модуль?
«Так, кажется, я начинаю что-то понимать», – подумал Медведев и принялся собираться домой.
«Э нет, мы тебя так не отпустим, давай-ка еще бухнем…» – Бахметьев запустил руку в карман и выудил оттуда ворох рублевок.
«Ребята, может быть не надо?» – бухая в доску Федорчук пыталась остановить беспредел, который уже начал царить в комнате ее принца.
«Что, тварь, не хочешь пойти со мной, да?» – бухой вдрабадан Медведев вдруг снова приобнял Оленьку и начал, дыша перегаром, что-то нашептывать ей на ухо.
«Ладно, хуй, я сама разберусь, интересно заниматься групповушкой или нет», – Федорчук пыталась отвалить от навязчивой любви Медведева, который уже перестал что-либо понимать и хотел только одного – женщину. Причем необходимо отметить, что хотел он не столько Оленьку Федорчук, сколько просто абстрактную бабу, в пику своей жене, которая держала его, если можно так выразиться, на голодном пайке. Она работала медсестрой в венерологическом кабинете и в силу своей работы насмотрелась на мужские половые органы до отвращения. «Я Оленька Смертова», – частенько шутила она, рассказывая Медведеву о том, кто состоит на учете у венеролога на Левом берегу. И, вообще-то ее можно было понять.
«Интересно, а гинекологи тоже испытывают отвращение к сексу, насмотревшись на чужие влагалища?» – такая мысль неожиданно посетила Медведева и он решил поделиться ею со всеми, кто находился в комнате Перова.
– Какая-то глупость, – Рита не расположена была к шуткам, все ее мысли занимал монголоид. Федорчук же, наоборот, засмеялась.
«Похоже, я ее склеил» – подумал Медведев и решил закрепить успех.
«Господи, при чем здесь венерологический кабинет?» – Оленька приникла к Медведеву, а тот положил ей руку на грудь и принялся щупать Федорчук. «Кажется, у меня появился не только Перов, но еще и любовник, только, это, кажется, не этично – менять партнеров, как Есенин перчатки. Интересно, почему я подумала о Есенине? Может быть это его шутка: менял я женщин, терьярам, как перчатки… Надо будет спросить у папочки, он журналист и должен все знать про писателей и поэтов».
– Медведь в берлоге, под юбкой капкан, я видел ноги Айседоры Дункан, – Бахметьев засмеялся, – я гляжу, у вас тут пьянка в полный рост, да еще и девица есть, – и Бах принялся зазывно пялиться на Федорчук.
А та вдруг неожиданно для себя решила отдаться Медведеву. И после этой думки она принялась быстро собираться домой. Извлекла откуда-то косметичку и отправилась в туалет к зеркалу наводить красоту.
– Штукатурься, штукатурься, - пьяный Перов шлепнул ее по заду и вышел из туалета.
Медведев же в волнении (так как шестым чувством уловил Оленькины сексуальные вибрации) принялся натягивать куртку и запихивать в карман ворох рублевок Баха. Он решил наебать Бахметьева и Перова. Впрочем, сделать это было довольно легко. Выпили они сегодня более чем достаточно.
«Во, куплю водки, выгоню жену, а может быть и отправлю к Перову, это будет довольно интересно, будет она трахаться с Сергеем Николаевичем или сохранит мне верность, но самое главное, что студентик исчез, вот что самое главное…», – и он, прихватив наштукатуренную Оленьку, вырулил на свежий воздух.