Евгений Соловьев  проза: Полет валькирий

 

  Главная | Стихи | Проза | Фото | Аудио | Ссылки | Контакты |

Евгений Соловьев

ПОЛЕТ ВАЛЬКИРИЙ

Риту Котову разбудили странные покалывания в затылке. Эти странные ощущения поневоле заставили ее встать, пойти на кухню и приготовить кофе. выпить пару чашек в данный момент было просто необходимо. Положив руку на затылок, она осторожно помассировала кожу. Покалывания исчезли. Очень странно. Рита прошла в комнату и, поскольку спать от всего того, что с ней произошло, расхотелось, стала одеваться. Когда она натягивала второй чулок, покалывания появились снова. Осторожно проведя рукой по затылку, она добилась лишь того, что они усилились, став довольно болезненными. Потом появилось ощущение того, что сквозь мозг несется непрерывный поток чужих мыслей, легкий и эфемерный. Неуловимый. Рита села. Прежде всего, надо было уяснить, что происходит. Она закончила университет, сдавала философию, правда, давно, потому как в силу одной любовной коллизии была вынуждена бросить аспирантуру. Но, тем не менее, она не собиралась поддаваться своим субъективным ощущениям, безбожно искажающим настоящую реальность. Прежде всего – спокойствие, как говорит Алекс.
Алекс был ее старым другом и новым любовником. Покалывания исчезли. Рита оделась и направилась к зеркалу. Макияж успокаивал... Где-то через полчаса, когда она уже наводила последние штрихи - губы, глаза, подправляла тон, покалывания появились снова. "Бог ты мой, только полтретьего утра, а я уже завожусь..." Рита вообще была заводная - психовала буквально из-за каждого пустяка. Но это-то не пустяк - то, что с ней сегодня происходит! Вот так и сходят с ума, начинается колотье в затылке, потом все валится из рук, а в результате едет крыша. Перспектива того, чтобы поехала крыша, Рите совершенно не нравилась. Она была умная, училась в аспирантуре и разбиралась в текущей политике. Ей нравилась перестройка и группа "Гражданская оборона". Алексу же перестройка нравилась не очень, но зато "Гражданская оборона" была, как он говорил, "ващ-щ-ще!". Но это - в скобках.
Еще одной особенностью Риты было то, что она была красива. Даже не просто красива, а очень, просто вызывающе красива. У нее было овальное, слегка суженное книзу лицо, прямой маленький нос, четко очерченный большой рот, матовая кожа и яркие серые глаза. Причем радужная оболочка глаз иногда отливала голубым. Для этого освещение должно было быть не очень тусклым, но и не очень ярким. Рита об этом знала и старалась не появляться там, где ее могло ослепить электричеством. Ну его в задницу. Иногда она так выражалась, хотя и понимала, что это вроде как-то не очень хорошо... Нет, она предпочитала яркий дневной свет. Волосы у нее были черные, очень густые. Ей шла длинная прическа, но стриглась она коротко, под мальчика, просто из чувства противоречия.
Покалывания снова усилились. Рита села в кресло, положила руку на затылок и задумалась.
Одним из признаков шизофрении являются зуд и покалывания по всему телу, в том числе и на голове. Также уместно вспомнить чувство жжения в местах, где кожа очень нежная, например, в промежности. "Ну, не приведи Господь" - Риту передернуло. В дурдоме Рита не была, но зато была много наслышана об этом заведении от знакомых и знакомых знакомых. Покалывания усилились, жжения пока не появлялось. Ей достаточно вспомнить Перова, чтобы перекреститься. "О, Боже! В тебя я не верю, но в дурдом тоже не хочу...". Рита перекрестилась. Перов был другом Алекса и трижды побывал в доме скорби. Нужно заметить, ничего хорошего это ему не принесло. Рита вспомнила его рассказы о психиатрической клинике, и ее затрясло. Похоже было, что она и впрямь завелась. Покалывания не исчезали, но может, еще можно на что-то надеяться? Рита осторожно поднялась и подошла к зеркалу. Можно с уверенностью было сказать, что с момента начала этих странных событий ничего в ее лице не изменилось. По крайней мере, Рите очень хотелось бы, что бы ничего в ее лице не изменилось. Лицо как лицо. Даже немного обыкновенное, простое и невыразительное. Страшно оказаться красивой и умной в дурдоме! Она скривилась, мускулы лица подернула судорога, и Рита разревелась, смывая с век и щек свой так тщательно наведенную красоту. В этом было нечто трагическое - рыдающая посреди комнаты одинокая женщина, пусть даже находившаяся в своей собственной кооперативной квартире. Да, Ритины нервы оказались совсем ни к черту.
Всхлипывая и размазывая по щекам слезы, Рита еле добралась, наконец, до необходимого ей инструмента - зеркала, которое находилось в противоположном от кресла углу. В этот самый момент она внезапно успокоилась, еще раз взглянула на себя, смахнула слезы и направилась в ванную. Необходимо было привести себя в порядок. Тогда все станет на свои места. Это же очевидно! После того как Рита снова навела макияж и с ногами устроилась в любимом кресле, ей подумалось, а не слишком ли близко к сердцу она все воспринимает? Ну, покалывания, может быть это от переутомления, от нервов, в конце концов. "Я ведь психованная" - утешала себя она. Обхватив колени руками, девушка глубоко задумалась о происходящем. При всех своих нервах так реветь посреди ночи ей еще не приходилось. Психовать-то она психовала, но реветь - не ревела, скорее, больше злилась. Обдумав все это, Рита осторожно запрокинула назад голову, улыбнулась и задремала. Было полшестого утра, когда ее разбудил телефонный звонок.
Звонил Алекс.
- Слушай, старуха! - начал он скороговоркой, - У меня тут дела какие-то черные творятся, проснулся в полтретьего, голова словно иголками утыкана, пошел в ванную водой облиться, смотрю в зеркало, а там половина лица моя, а вторая, вот, не поверишь, вторая половина - вроде твоя...
"Обкурился" - подумала Рита и нахмурилась. Потом размеренно сказала: - "И что?"
- А ничего, принял душ, оделся и косяк забил. Дунул, вроде легче стало, только вот башка чешется, сил нет.
Рите снова захотелось плакать. Тут с ней такое творится, а он достает всякой галиматьей о рожах в зеркале. Пыхать меньше надо. От злости она даже забыла о своих неприятностях.
- Ну, сейчас-то все нормально? - ехидно спросила она.
Алекс сарказма не понял.
- Сейчас у меня тут дела покруче творятся - на кухне стаканы по столу тусуются. Туда-сюда, туда-сюда. Ты там случайно в магический кристалл не смотришь? Не ворожишь на меня?
"Нет, это не загон", – подумала Рита. Не мог он такое выдумать. "Меньше травку курить надо", - хотела сказать она ошалевшему Алексу, но в этот момент за спиной у нее с треском нечто лопнуло и зазвенело стеклянной крошкой. Что-то острое впилось ей под коленку. Рита зло бросила трубку на рычаг, мол, не время для бесед. "Ну вот, теперь чулок поползет", - мелькнуло в голове. А, вообще-то, она даже не очень испугалась, только спокойно повернулась посмотреть, что же случилось. А случилось вот что: на столе в хрустальной крошке лежал большой нож, даже не нож, а, скорее... Рита пригляделась, сдвинула брови и подошла ближе. На столе в луже воды лежал, нет, не нож, а огромный кинжал. "Кровь", - содрогнулась Рита. Затем склонилась изучить свою ранку. Крови было на удивление, мало, а ведь было так больно, просто нестерпимо больно. Осторожно скатав чулок - впрочем, их теперь все равно нужно выкинуть - Рита осторожно стерла кровь и смело шагнула к столу. Халат ее распахнулся. Кинжал смотрел ей прямо в живот. Казалось, изучал ее, звал. Иногда Рита жалела, что у нее нет детей. Сейчас наступил именно такой момент. Если бы у нее был ребенок, она явно не оказалась бы в такой скверной ситуации. Рита осторожно взяла кинжал двумя пальцами за лезвие. На рукоятке было четко выгравировано готическими буквами: "КРОВЬ и ЧЕСТЬ". Снова зазвенел телефонный звонок. "Дурак чертов", - подумала Рита и схватила трубку. Она долго молчала, вслушиваясь в тихий шелест, потом положила трубку на рычаг. Нет соединения. Рита снова подошла ближе, кинжал манил, зазывал. Осторожно протянув руку, она взяла его за рукоятку, подняла со стола, поднесла прямо к глазам. Лезвие переливалось всеми цветами радуги. Рита провела пальцем по кровостоку. Металл приятно холодил кожу. Покалывания моментально прекратились, тело охватила приятная истома. Риту неожиданно потянуло к зеркалу. Осторожно развернувшись, к нему она и направилась. Двигаясь, словно автомат, Котова сделала два или три шага, оказалась прямо перед своим отражением и развернула кинжал лезвием верх. Тело охватывали все нарастающие волны тепла, истома давно превратилась в томление. Рита внимательно изучала зеркальную поверхность.
"Во всем этом есть какой-то изъян", - подумала она и снова провела пальцем по лезвию, острому, острее бритвы. Кожа тут же разошлась, засочилась кровь. "И совершенно не больно", - она зачем-то, возможно, автоматически, не отдавая себе отчета, словно загипнотизированная, с силой чиркнула по лезвию всей ладонью. Ею двигало нечто сильнее страха боли. Сильнее страха перед будущим. Ею двигал непонятный, но сильный зов. Капли крови упали на ковер. Рита опустила руки и разжала пальцы, тяжелый кинжал упал на пол. "Порезалась то почти до кости..." - мелькнула, потом тут же исчезла мысль, и кровь закапала еще быстрее. "Ну и что же я наделала?" - подумала она с горечью, - " Я же не знаю..." Рита нагнулась, ее, как магнитом, тянуло к рифленой рукоятке, к этому колдовскому кинжалу. Снова телефон. У нее возникла твердая уверенность, что на этот раз ей ответят. Обернув руку платком, она подняла трубку.
- Мой Бог, ты сделала это!
Рита вздрогнула. Голос был абсолютно бесцветен, тускл и незнаком. Было такое впечатление, что эти слова произносит автомат.
- Ты сделала это, теперь ты моя!
"Чья?" - вспыхнула мысль, - "Что происходит, что я наделала?" Рита бросилась прочь, зацепила ногой столик, на котором стоял телефон. Тот рухнул на пол. Неожиданно Риту осенило. Она схватила кинжал и полоснула им по проводу. Разбитая трубка пару раз квакнула и замолчала. "Что происходит? Кто это был?" - Рита метнулась в кухню и прислонилась лбом к окну.
Неожиданно истошно завопило радио.
- Теперь ты моя! Моя! Моя! Моя! - Рита выдернула штепсель. - Моя!
Вместо того чтобы замолчать, радио заорало еще громче. Пораженная этим фактом, не согласующимся с ее представлениями об окружающей реальности, Рита истерически расхохоталась и потеряла сознание.

Перов лежал на диване и смотрел в потолок. Он изучал его уже в течение двух часов и размышлял о превратностях судьбы. Полгода спокойной жизни кончились. Конечно, врачи предупредили его, что рецидив возможен, но что это случится так быстро, он не ожидал. Крыша поехала два дня назад, во вторник. Как обычно, возвращаясь с работы, он забежал в магазин, чтобы прикупить что-нибудь к чаю. Там-то все и случилось. Превозмогая лень, Сергей встал и плотно задернул шторы - он не выносил яркий солнечный свет. А в его теперешнем состоянии - тем более. К врачам-вредителям, как Перов их называл, обращаться не хотелось. Он еще немного постоял у окна и опять направился к дивану. Надо было многое обдумать.
Итак, он стоял в очереди в кассу, чтобы заплатить за какие-то дрянные булки, когда в голове лопнул белый ослепительный шар и он услышал голоса. Как и прежде, голоса были тихими и вкрадчивыми. Но на этот раз это не было так хаотично, как раньше. Голоса что-то тихо обсуждали между собой, и как Перов ни напрягался, так ничего не разобрал. Наконец, один голос захватил инициативу, а, может быть, они пришли к общей точке зрения, но так или иначе, голос возвестил: "Купи пять маленьких зеркал". Перов тут же почувствовал, что если он этого не сделает, то есть не купит те предметы, о которых ему было возвещено, то произойдет нечто совершенно ужасное. Он заплатил за булки и направился в ближайший галантерейный магазинчик. Когда пять маленьких зеркал оказались в его карманах, голос зловеще, а, может, Сергею так показалось, произнес: "Теперь найди лунный камень, найди лунный камень". Перов растерялся, он впервые услышал, что существует, оказывается камень с таким забавным, на его взгляд, названием. Он с трудом поборол в себе желание тут же отправиться в библиотеку (а, может быть, в больницу?) поискать что-нибудь о лунном камне, чтобы в будущем, когда придется его искать, не попасть впросак, и побрел домой. Теперь он лежал на диване, смотрел в потолок и тщетно пытался найти систему в том, что с ним происходило. Сказывалось математическое образование, черт бы его побрал.
За два дня он по совету голосов сделал следующее: купил пять маленьких зеркал, из картона и проволоки, найденных дома, сделал небольшой волчок, нашел книгу о минералах, пытался ее прочесть, но застрял на восьмой странице и подзанял деньжат перед тем, как наведаться в ювелирный магазин. В ювелирном магазине его подняли на смех - оказывается лунный камень является большой редкостью, просто так его не купишь. Нужно ехать в центра - Москву или Питер. Причем дело осложнялось тем, что все нужно было сделать быстро, как можно быстрее! Так предупреждали голоса. "Дорога каждая секунда!" – билось в мозгу отвратительное завывание, когда Перов пытался игнорировать все эти полупросьбы-полуприказы. Подобное случалось с ним и раньше. Несколько раз он попадал в больницу, совершая странные, даже дикие, с точки зрения нормальных людей, поступки.
Так, раз следуя указаниям свыше, Перов, вдев в ухо серьгу и сев позу "лотос" в автобусе, следующем по маршруту "Рынок - Вокзал", начал громко читать мантру "Хари Кришна", перемежая ее вскриками: "На меня давит огромное тело!" Естественно, с автобуса его сняли и препроводили в нужное место, там его обрили, а домой он вернулся, когда хаер значительно отрос. Голоса утверждали, что таким вычурным способом он продлевает свое бренное существование на этой Земле, причем довольно значительно. Об остальных случаях даже и вспоминать не хотелось. После последней госпитализации ему дали инвалидность и назначили скудную пенсию, хотя работать он любил и мог. Но, убедив себя в том, что он является закосневшим в своем маразме шизофреником, Перов постепенно в интеллектуальном смысле несколько опустился, почти перестал заниматься математикой, хотя с работы увольняться не стал и все свое свободное время, которого теперь было море, тратил исключительно на чтение детективов и оккультных книг, да еще менеджировал группу "Пупсы", параллельно пытаясь написать диссертацию, хотя бы для одного того, чтобы не попросили из института. Оккультные же книги помогали ему, ибо он хотел разобраться, что собой представляют регулярно сбивающие его с толку голоса.
В данный момент Сергей лежал на диване уже пять часов, постепенно им завладевала черная меланхолия. Кто бы разобрался, что все это значит. Он лениво перебирал зеркала на своей груди и жаловался сам себе на свою нелегкую, трудную судьбу. Жизнь явно не удалась и, вообще проходила мимо. А сколько было планов, разбившихся о треклятый крейз. "Иллюзии" - лениво подумал Перов и перевернулся на бок. Зеркала, звякнув, съехали на пол. "Черт, не хватало еще разбить" - Перов скосил глаз и, убедившись, что все нормально, подумал: "Тошно все это, и, главное, зачем?" Он уснул. Таинственные сны укутали его узорчатым покрывалом. Во снах была женщина, манившая его тонким пальцем, человек с монголоидными чертами лица, заунывно певший какую-то бесконечную песню и, наконец, апофеозом сна была встреча со своим лечащим врачом. Но лицо Елены Сергеевны Чебриковой постоянно менялось, будто состояло из ртути, переливалось, превращалось в нечто, похожее то на лицо Риты Котовой, то на лицо Алекса. Пытаясь уловить, зафиксировать лицо, Перов извелся. Наконец врач Чебрикова обрела свой постоянный, строгий, слегка отрешенный от этого мира облик и произнесла: "Построй коридор..." Перов задохнулся. Лабиринты сна определенно вели куда-то. Но куда? Явно, сон не простой. Возможно, он успел бы задать вопрос и, возможно, даже получил бы ответ, но тут губы врача Чебриковой сложились сердечком, затем втянулись внутрь и вот на Перова уже смотрела жуткая оскаленная ряха какого-то монстра. Перов проснулся. Очнулся ото сна в поту, сел, потирая голову обеими руками, и задумался. Это не просто сон, сейчас все одно к одному. Раньше подобного с ним не случалось. Он еще не подозревал, что сон приснится ему еще не раз...
Интересно, что все это значит? Монголоид, Котова с Алексом вперемешку, врачи с каким-то коридором. "Это нужно переварить" - заключил он и уставился в потолок. Пока ни на потолке, ни в голове никаких идей не было. Голосов, от которых он ждал подсказки - тоже. "Абсолютный нуль" - пульсировала в голове мысль, - "вот так бы всю жизнь... Нуль и еще раз нуль. Но необходимо все привести в систему..." Перов поколебался немного, не зная, что сон еще не раз повторится, и встал, решив прогуляться и, заодно, забежать к Алексу. Он частенько обсуждал с ним свои проблемы. Иногда Алекс был на удивление здравомыслящим человеком, не давал попасть в окончательную засаду. Правда, все это было возможно, когда Перов мог держать свое состояние хотя бы под минимальным контролем. Когда критика отсутствовала, он мог начать обсуждать свои проблемы с первым встречным. Надо ли говорить, что ни к чему хорошему это не приводило. "Ну, пока я в норме. Вроде держусь, и неплохо держусь", - он захватил с собой пять зеркалец, сунул волчок в карман куртки и вышел на улицу. Солнце ударило прямо в глаза, высекая слезу. "Это хорошо. Хорошо, что солнце", - подумал Перов и медленным шагом побрел к остановке.

- Понимаешь в чем дело, - говорил Алекс, наливая кипяток в заварной чайник, - все это я видел своими глазами. Конечно, если бы кто-то мне подобное рассказал, ну, как стаканы перемещаются, причем даже не прилипая к клеенке, по столу, то я бы не поверил. Но своими глазами - это тебе не футы-нуты, это что-то! - он надел на чайник тряпичную куклу. - Пусть постоит немного, сейчас заварится.
Перов неопределенно хмыкнул. Конечно, он тут же поверил Алексу. Не было причин не верить, Алекс никогда не лгал без необходимости, а сейчас такой случай, что лгать необходимости нет.
– Я тут же звякнул Ритке, хотел поделиться наблюдениями, но она...
Перов заинтересовался: - Ритке? Когда?
- Да сразу же после этого самого... - Алекс замолчал, подбирая слово. - Ну, сразу же после полтергейста. Только-только стаканы кончили ездить туда-сюда, так я сразу же и звякнул.
Перов задумался. Все рассказанное Алексом, он кожей чувствовал, имело глубинный смысл, касалось его, Перова, а возможно, и еще кого-то. Возможно, голоса не просто так – мол, весна, Сергей Перов, поэтому и шутки шутим с твоими мозгами. На весну в данных обстоятельствах списывать нечего.
- Видишь ли, друг Алекс, со мной тоже странные дела творятся. Голоса меня снова одолели. Мелят всякую чушь, заставляют ерунду всякую покупать, а я верю, как последний дурак. Да еще сон недавний...
- А ну, - заинтересовался Алекс, - поведай-ка поподробнее.
Перов поведал.
Алекс долго молчал, потом полез в карман за сигаретой.

Видения все повторялись и повторялись. Сначала она видела себя со стороны. Вот она лежит на полу, прижимая пораненную руку к животу. Кровь уже не течет, просто сочится сквозь запекшуюся корку, но почему-то не больно. Потом Рита неожиданно ощутила резкую пульсирующую боль в разрезанной ладони. Потом над ней склоняется человек с лицом монголоидного типа, но, с яркими, на удивление голубыми глазами и произносит глухим бесцветным голосом: "Теперь ты моя. Мне нужна твоя кровь. У тебя ведь чистая кровь?" - спрашивает он. Не понимая, что он хочет этим сказать, Рита пытается переспросить, выяснить, что же он имеет виду, но монголоид зажимает ей рот рукой, и, словно читая ее мысли, говорит: "Ты ведь была наполовину наша, разве не так?" И уходит, исчезает в туманной дымке.
Боль не отпускает. Кто-то в черном проходит на кухню, что-то там делает, возвращается и опять склоняется над ней. На этот раз черты лица видны ей ясно и отчетливо. Это еще не старый человек. Он одет в черные широкие брюки и черный же мешковатый свитер. Он что-то произносит по-немецки и Рита не понимает его. Но он касается рукой ее лба, проводит пальцами по глазам. Боль утихает, наступает блаженное забытье. На грани нежной черноты Рита слышит "ah, mein lieber..." и окунается в бездну. Через некоторое время наступает короткое просветление. Монголоид на коленях стоит рядом с ней и чертит знакомым зловещим кинжалом странные знаки на груди, на животе, проводит острием между ног... В тех местах, где касается нож, Рита чувствует приятное тепло, постепенно переходящее в легкое жжение. Покрытая огненной татуировкой, она пытается выбраться из затягивающего ее обморочного омута, но опять появляется человек в черном и произносит с ужасным акцентом: "Ты наша. Наша полностью. Служи силам Света. Отдайся им до конца, иначе Зло вычерпает тебя до дна и ты уйдешь". Рита хочет спросить, что это значит, что ей суждено сделать, но монголоид зажимает ей рот рукой, мысли ее вянут и сквозь тихий звон она слышит гортанный голос: "Построй КОРИДОР. Скоро они будут здесь. Запомни, необходим индикатор Черных сил, твой лунный камень подойдет, если только..." И все обрывает резкий бесцветный голос: "Энергия на исходе. Мы не можем поддерживать связь с ней. Дублируем, объект номер два. Связь оборвется через шесть секунд".
Рита проваливается в темноту. Ее окружают странные чужие лица, она слышит чей-то клекающий смех и обрывки слов. Кто-то касается ее раненой ладони, ее пронзает дикая боль и тут же отступает. Наступает полнейшая тишина.

Пилот Ханна Рейтч осторожно шагала по грязной земле, стараясь не попасть сверкающими сапогами в глубокие лужи. Серое апрельское небо низко нависало над шоссе, на котором притаился ее потрепанный "АРАДО". Она прошла к груде пустых бочек, накрытых выцветшим брезентом. Прислонилась к одной из них. Закурила сигарету. Было раннее утро 8-го апреля 1945 года. Где-то далеко рокотали русские батареи. Проклятое кольцо постепенно сжималось. Русские недавно отрезали Берлин от аэродрома Темпельхоф и Ханне приходилось взлетать с разбитого танками узкого шоссе рядом с Бранденбургскими воротами. Она совершила отсюда уже три самоубийственных полета, сегодня предстоял еще один. Она догадывалась - самый важный. Вчера вечером с ней связался штандартенфюрер Коблец и произнес пароль: "Ведьма". Это означало немедленную готовность для выполнения личного приказа фюрера. Каков будет приказ - не знал даже Коблец. Хотя она подозревала, что Коблец-то как раз в курсе дела. Так или иначе, но сегодня ей предстояло это выяснить. Утро было холодным. Солнце еле пробивалось сквозь тяжелую серую пелену. У самолета возились механики. "Прекрасно, просто прекрасно, скоро они будут здесь", подумала Ханна. Сигарета потухла. Она повертела в руках размокший бумажный цилиндрик и смяла его в ладони. выбросила прочь. "Хорошо, что русские не подозревают об этой взлетной полосе. Возможно, сегодня она..." - Ханна закашлялась. Нечего даже думать о том, какой груз она сегодня возьмет на борт. Возможно, это будет самый ценный груз Третьего Рейха. "Мой фюрер!" - вздохнула она и выпрямилась. Вдалеке послышался гул моторов. Похоже на то, что приближалась небольшая колонна машин. Механики засуетились, срывая с самолета брезент. "Едут наши пассажиры. Впрочем, фюрер летел бы со своим личным пилотом. Другим он не доверяет..."
Пароль "Ведьма" предусматривал строжайшую тайну и немедленную готовность к взлету. Ханна Рейтч была готова еще со вчерашнего вечера. Но никаких известий из Рейхсканцелярии больше не поступало. Ханна буквально извелась, проведя почти бессонную ночь. Лишь под утро усилием воли заставила себя уснуть. Каков бы ни был приказ и когда бы он ни поступил, необходимо быть в состоянии его выполнить.
Машины медленно приближались, тяжело взбираясь по пригорку. По звуку она определила, что за поворотом не более трех легковых машин. Интересно, кто будет ее пассажирами. Что не фюрер - это уже ясно. Его сопровождал бы более серьезный эскорт. Впрочем, фюрер, видимо, надеялся на армию Венка, рвущуюся к Берлину с юга. Надеялся на прорыв бронированного кольца танковых армад Конева. Кроме того, он ожидал прилета Евы Браун. Не мог покинуть бункер. Не мог покинуть своих солдат, яростно сопротивляющихся коммунистическим славянским варварам.
Первая машина тяжело вползла на пригорок и повернула к раздетому уже "АРАДО". Потом из-за поворота выполз тяжелый приземистый "Хорьх". Машина, медленно переваливаясь между широкими воронками, приближалась к Ханне. Она выпрямилась. Автоматически заправила выбившиеся волосы, поправила пилотку. Ей стало немного жутко. Вот сейчас, наконец, она узнает, что скрывается за паролем "Ведьма". Узнает, кого ей предстоит перебросить в Австрийские Альпы, где еще нет ни русских, ни союзников.
В тот момент, когда последняя машина вползла на пригорок, в небе неожиданно появились тяжелые бомбардировщики русских. Бомбы падали так часто, что невозможно было понять, где земля, где небо, где искореженные куски металла. Пахло гарью и русской кислой взрывчаткой. Две последних машины буквально исчезли в божественном штормовом огне, при виде которого у Ханны Рейтч по спине пробежал холодок.
Из первой машины все-таки выбрался офицер, на нем был один ботинок, левая его нога была в крови. Ханне показалось, что кровь была какого-то грязного цвета. Он был незнаком Ханне, хотя она и знала практически все окружение Гитлера - часто, потому как с сорокового года была личным пилотом Бормана, летала, выполняя поручения своего шефа. Вполне возможно, это и есть тот самый Коблец. Она часто слышала эту фамилию, причем в обязательном сопровождении слов "Ahnenerbe", команда "Z" или "SS". Как правило, имя его произносилось шепотом, к его имени обычно присовокупляли фразу "и наши восточные друзья из Тибета". Однако пилот Ханна Рейтч старалась особо не прислушиваться к тому, что об этом говорят. Ни к чему ей было знать чужие тайны. Тем более, тайны действительно приближенных к Рейхсканцелярии. Ей хватало своих забот. Ее самолет должен работать как ее хронометр. За это ее и ценят.
Незнакомый офицер, слегка хромая, пробирался мимо натаявших луж по направлению к груде бочек. "Хочет поговорить - пусть идет сюда", - Ханна не шелохнулась. Когда все рушится, дисциплина остается, но она может позволить себе вольность. Слишком сложные полеты. Слишком велико напряжение последних дней, чтобы вытягиваться перед каким-то адъютантом. В том, что это адъютант какого-то нацистского бонзы, она нисколько не сомневалась.
Офицер приблизился. Она заметила раскосые глаза, монголоидные черты лица. "Команда "Z" - мелькнуло в голове. Она напряглась. Ей не нравились слухи, ходившие об этой команде. Так, ничего определенного, но очень странные слухи - ожившие трупы, зомби-убийцы для контрразведки. "Вранье, дешевое вранье", - подумала она, пытаясь закурить раскисшую сигарету.
- Пилот Ханна Рейтч? - спросил резким гортанным голосом офицер.
Она невольно вытянулась. В голосе слышалось неумолимое упорство и чрезвычайная напряженность.
- Я - штандартенфюрер Коблец. К сожалению, "Ведьма" сегодня отменяется. Сегодня вы возьмете других пассажиров. - Он протянул ей пакет. - Здесь полетное задание и карты. Простите, я не буду откровенен с вами. Слишком много забот. Да вам это и не нужно. Возможно, "Ведьма" прилетит через несколько дней.
- Кто? - лишь спросила Ханна.
Коблец молча махнул рукой в сторону "Хорьха". Ханна взглянула и отвела взгляд. Из машины тяжело выбирался Геринг. Грузно ступая, проваливаясь в нерастаявший снег, он направлялся в сторону самолета.
- Полетит без удобств, - сказала Ханна.
- Я думаю, он и этому будет рад. Слишком уж много всего навалилось за последние дни. Фюрер в курсе. - Предупредил он вопрос Ханны и улыбнулся. Улыбка его была похожа на оскал черепа. Ханна вздрогнула.
- Прощайте, пилот Ханна Рейтч. Хотя, возможно, мы с вами еще встретимся, к нашему обоюдному удовольствию.
"Сомневаюсь, что к удовольствию" - подумала Ханна. Коблец ей не понравился. Ни с какой стороны. В нем было нечто отталкивающее. Она обернулась к самолету и махнула рукой. Бортстрелок вытолкнул лесенку. Геринг величественно приближался к самолету. Ханна улыбнулась и выбросила потухший окурок в снег. Коблец приблизился к ней почти вплотную и прошептал: "Не расстраивайтесь, Ханна, Возможно, завтра или послезавтра вам придется взять на борт более ценный груз". Он потрепал ее по щеке. Ханна вздрогнула. Она не могла даже ответить ему как полагается, столь чудовищна была выходка, которую он себе позволил. Но он ее подавлял. Она повернулась и направилась к самолету. Коблец засмеялся.
Серое небо опустилось еще ниже.

Алекс копошился у подоконника. вытаскивал из книжных завалов какие-то пыльные фолианты, старые мятые журналы, просматривал их и небрежно откидывал в сторону.
- Должны быть где-то здесь. В прошлом году же видел....
Перов внимательно наблюдал за дотошно ковырявшимся в книгах Алексом и внутренне усмехался. Он не верил, что то, что он рассказал только что, объяснялось каким-то рациональным образом. "Купи пять маленьких зеркал..." - вспомнил он и чуть было не расхохотался. Критика присутствовала. То, что Алекс воспринял это серьезно - его проблемы. Перов не собирался попадать в дурдом. У него на лето были другие планы. Надо, наконец, посетить Прибалтику. Ни разу не был в Таллинне, народ все уши прожужжал о Старом городе, о средневековых домиках, о барах, в конце концов. Надо съездить, какой тут дурдом. А ведь Алекс, если будет уверять, что что-то читал похожее в прошлом году, точно загремит, даром, что сам голосов не слышит. Это ж надо - пять маленьких зеркал. Да на кой черт они сплющились, эти маленькие зеркала?
- Вот, нашел! - Алекс торжественно поднял над головой два замызганных журнала "Знание - сила". Перов вздохнул. Не было у него доверия к подобному источнику. Алекс долго тыкал перед его носом в статью и какие-то рисунки на развороте. Потом успокоился и сел. Начал внимательно изучать журнал. Изредка шептал: "Во-во, система зеркал, Козырев... Обращение времени... Масса... Что же это получается? Кто же это контачит?" Перов слушал и ухмылялся. Сейчас Алекс оттянет на себя его безумие и Перов будет избавлен от изрядно осточертевших голосов. Будет спасен от крейза на веки вечные. Ну, если и не навеки, то уж на некоторое время - точно.
Алекс внезапно ткнул Перова в бок: "Значит, говоришь - пять маленьких зеркал? А у самого-то дома есть зеркало? Есть? Вот и хорошо, все сходится. Если бы еще просечь, в чем тут дело с лунным камнем..." Перов внимательно поглядел на Алекса. Тот, казалось, впал в прострацию. Молча шевелил губами, изредка помаргивая. Вид у него был донельзя глупый. Журнал валялся на полу. Перов поднял его и увидел картинку: пять зеркал составляли треугольную призму, поставленную криво на одну из вершин. Большое зеркало стояло напротив, в нем отражалась призма, в призме отражалось зеркало с отраженной призмой, в котором... Перов поскреб голову. Система зеркал Козырева. Понятно. Да, ясно, что ничего неясно. Он решил прочесть статейку. Чем черт не шутит, может, и узнает что-нибудь интересное.
Статья его захватила. Перов внимательно прочел ее, потом посидел немного и принялся перечитывать. Оказывается, был такой ученый, физик Козырев. Исследовал свойства времени. Исследовал, исследовал и непонятно каким образом додумался построить систему зеркал, ту, что на картинке. И вот в этой системе зеркал творились очень интересные вещи. Если подсветить ее когерентным лучом света, то можно зафиксировать события из будущего и прошлого. Каким образом это делается, в статье было изложено довольно туманно, но основную роль в этом играл пресловутый волчок. Что-то там такое творилось с массой. Она то ли исчезала в никуда, то ли появлялась из ниоткуда. Перов задумался. Интересно девки пляшут. Он вспомнил стародавнее гадание, когда ставили два зеркала друг напротив друга и в центре помещали свечу. Вглядываясь в получившийся коридор, можно было якобы увидеть всевозможные события, которые вскорости произойдут. Конечно, простор для фантазии, простор в интерпретировании возникших теней, вызванных колебаниями пламени свечи, но все же, все же... "Что-то в этом есть. Похоже, я подсознательно зациклился на этих зеркалах... Может, память детских лет? Может быть, сестры меня спутали в детстве?" Перов смутно припоминал, что подобное с ним уже было. Гадали они с двоюродными сестрами в далекие юные годы, разглядывали тени в зеркальном коридоре. "Ну и к чему бы это? Чего голосам-то надо?" Перов забормотал вслух. Алекс мгновенно вышел из небытия и ехидно поинтересовался: "Ну что, проняло? И ведь заметь, самое интересное в том, что масса куда-то исчезает. А закрутишь волчок в другую сторону - появляется. Козырев взвешивал. Все точно. Формулу я, естественно, тебе не напишу, мозгов не хватит... Да и Козырев сам, похоже, пупок надорвал, теоретически бред какой-то несет, но эффект... Эффект интересный".
Перов поежился.
- Ну и к чему это все? Чего голосам от меня надо? Я склонен думать...
- Да знаю я, чего ты там склонен думать. Небось, все это вызвано подавленным либидо? Или загнанными в подсознание детскими страхами перед сексуальной агрессией отца, спроецированной на любимую мамочку? - Алекс разошелся. Он бегал по комнате и размахивал руками. - Нет, друг мой, все гораздо сложнее и в то же время проще. Просто кто-то с тобой контачит. Контачит так, что ой-е-ей! Я склонен думать, что тебя призывают построить эту чертову систему зеркал Козырева или ее подобие, а там и волчок запустить.
- Ну и что будет? - Перов осторожно разглядывал волчок, который он соорудил из найденного дома огрызка картона.
- А вот давай попробуем и увидим, что будет. Возможно, увидим в этих зеркалах что-нибудь интересное.
- А если не очень интересное? Если нам это не по кайфу придется? - Перов осторожничал, ему не очень хотелось ставить опасные эксперименты. Алекс же, наоборот, воодушевился и уже совершенно невозможно размахивал руками.
- Надо ковать железо, пока горячо. Что тебе там еще голоса говорили?
- Да вроде бы что-то о лунном камне талдычили. Я уж собрался в Москву за ним ехать. У нас-то он не продается. Дефицит.
- Да брось ты - в Москву. У Ритки есть. Есть у нее лунный камень. Только понять не могу, для чего он нужен.
- Да нужен для чего-то, раз столько времени мне про него мозги парили. - Перов вдруг разозлился. Ему все это перестало нравиться. Во всем этом он чувствовал неясный подвох. Непонятно, чем может обернуться эксперимент. Опрометчиво Алекс поступает, опрометчиво. Перов на его месте поостерегся бы водружать зеркала на стол. А тем более, пялиться в них. Еще какая-нибудь гадость выйдет. Ну их к черту!
- Я бы на твоем месте попробовал бы разобраться с лунным камнем, - осторожно произнес Перов и задумчиво посмотрел на Алекса.
- Ты знаешь, я бы тоже, - вдруг согласился Алекс и задумался. Потом сказал: - Вся беда в том, что не знаю я свойств камней. А ведь уверен, что именно в этом вся петрушка. Именно в свойствах этого проклятого лунного камня.
- А ты хоть раз видел его? - Перов задумчиво разглядывал свои ногти. Алексу показалось, что тот утратил интерес к происходящему.
- Видел. - угрюмо ответил Алекс и достал сигарету. Он совсем забыл о куреве, так взволновался от этой системы зеркал Козырева. Ему не терпелось быстренько ее соорудить и запустить волчок. Но Перов... Что-то в его сомнениях есть такое. Правильное, что ли...
- Ну и какой он, этот камень?
- А никакой. Синенький. Или зелененький. Как когда, в общем. От освещения зависит. Прозрачный такой. В общем, интересный камень. У Ритки кулон. Красиво, если платье зеленое. - Алекс подумал, припоминая, в чем обычно бывала Рита, когда надевала этот лунный камень. - Или синее. Больше ничего тебе сказать не могу.
- Слушай, а ведь у нее есть книга о свойствах камней. Помнишь, мы все смеялись над ней, когда она говорила, что ее изучает. Ну, изучает эти самые свойства? - Перова прорвало. Наконец-то он додумался до чего-то стоящего. - Нелишне было бы почитать, может там что-то есть про этот чертов камень.
- Может и есть, только неохота сейчас к ней пилить. Поговорили мы с ней сегодня плохо ночью. Она, небось, подумала, что я стебаю ее этими стаканами. - Алекс нервно затянулся. Вспоминать о ночном звонке было не очень приятно. Оставался какой-то непонятный, неприятный осадок. Да и сама Рита говорила странно, была в ее голосе напряженность. Обычно она радовалась любому его звонку, а тут... Говорила сухо, чуть ли не злобно. "Подумала, наверное, что обкурился и чушь несу". - Алекс поморщился и щелчком отправил недокуренную сигарету в форточку. Попал. Помахал ладонью перед собой, развеивая дым. "Черт бы побрал эту траву. Ну почему она ее так не любит? Курила бы как все, мне бы легче было".
Перов молча сидел на диване и внимательно изучал обои на противоположной ему стене. Такая у него была привычка - внимательно разглядывать стены или потолки, когда подспудно в голове совершался мыслительный процесс. Алекс сел на пол и начал складывать разбросанные книги. Перов слегка кашлянул: - По-моему, нам необходимо отправиться к Котовой.
- С чего это ты взял, что нам необходимо отправиться к Котовой? - автоматически спросил Алекс. Он полностью погрузился в собирание мятых журналов и пыльных книг. Он методично перекладывал их с ковра под подоконник. Наводил приблизительный порядок.
- А вот так! Я подумал и решил, что нам необходимо отправиться к Котовой. Так будет лучше. Вполне возможно, что она знает, для чего может понадобиться этот пресловутый лунный камень. Пойдем, Алекс. Не обращай внимания. Помиритесь...
- А мы и не ссорились. Все как обычно. Я задвинул ей фишку про стаканы. Она обиделась. Я же не виноват, что она такая обидчивая, Рита Котова.
- Да ладно тебе, я же говорю, помиритесь. Да и зеркало у нее большое. Можно там прямо эти дурацкие зеркала выстроить. Алекс задумался. Предложение было соблазнительное.
- Ладно, черт с тобой, уломал, красноречивый.
- Давай журнальчики еще прихватим, пусть Ритуля почитает. Может ей тоже интересно будет.
Перов суетливо одевался. Алекс пожал плечами. Он не видел ничего, что мешало бы захватить журнальчики. Перов тут же вскочил, куда только девалась его меланхолия. Начал сворачивать журналы в трубочку. Алекс осторожно вытащил журналы из рук Перова и сказал: " Не люблю, когда мнут".
- Да они и так мятые. Ты чего выеживаешься. Тоже мне - аккуратист.
Алекс молча достал из-под дивана изжеванный пакет и вручил Перову: "Вот, в пакете понесем. Я сегодня аккуратный. Мне эти журналы жалко. Пригодятся еще не один раз".
Перов усмехнулся, положил два журнала в пакет и начал ковырять дверной замок. Алекс натягивал куртку, бормоча: "Лунный камень, лунный камень... Неспроста все это, неспроста. Есть у меня подозрение, зачем он нужен, только не могу понять, как это будет действовать. Впрочем, может быть, я и ошибаюсь". Перов открыл дверь, громко провозгласил: "Вперед, Бодхисаттва!" - и шагнул за порог. Алекс застегнул куртку и шагнул вслед за ним.

Рита сварила кофе и они втроем уселись за журнальным столиком. Перов нервно теребил воротник рубашки и поминутно вращал головой, словно пытаясь избавиться таким образом от лишних мыслей, наполнявших его бедную голову. Рита молча смотрела на Алекса, прижимая к груди перевязанную руку. Казалось, она хочет спросить у него, что все это значит. Алекс также молча перебирал пять маленьких зеркалец, лежащих на столе. Когда молчание стало невыносимым, хозяйка квартиры встала и осторожно извлекла из платяного шкафа полиэтиленовый пакет с яркой надписью "Marllboro". Двое друзей с интересом следили за ней. Двигалась Рита как в полусне, собственно говоря, она и не хотела показывать им тот предмет, который появился в ее комнате и привел к столь плачевному результату, как располосованная чуть ли не до кости ладонь. Но что-то сильнее ее двигало ею, хотя она и пыталась контролировать себя, но после обморока все еще пребывала в непонятном сумеречном состоянии. К тому же ее слегка поташнивало, когда она вспоминала тот зловещий голос из неожиданно ожившей старой, наполовину сломанной радиоточки.
"Все это не к добру. Никогда бы не поверила Алексу относительно перемещающихся стаканов, если бы не это..."
Она все еще молча положила пакет на столик и встала рядом. Алекс пил кофе. Перов вертел головой и сопел, изредка поглядывая на выложенные им зеркала, которые Алекс уже сдвинул в сторону, освободив место для чашек.
- Что это? - Наконец нарушил молчание Перов. Оказался самым нетерпеливым.
Алекс с любопытством взглянул на Риту и отхлебнул маленький глоток. "Ритка неспроста все это затеяла. Мы ей - зеркальца, она нам - пакет с какой-то хренотенью...
- Вот, советую посмотреть. - Рита почти прошептала это и скрылась на кухне. Смотреть еще раз на проклятый кинжал не хотелось. Просто не было сил снова разглядывать широкое лезвие, ртутно поблескивающее, ложбинку для стока крови и выгравированную у основания гарды надпись "КРОВЬ и ЧЕСТЬ". Ее мутило только при одном воспоминании о том событии. Рука разболелась немилосердно. Она пустила воду и, склонившись над раковиной, услышала, как Перов присвистнул.
"Небось, сразу же перестал головой вертеть. Это тебе не твои "голоса-голосики". Это вообще ни в какие ворота не лезет. Как они это смогут объяснить мне, хотелось бы знать".
- Ого, Ритуля, где ты нашла этот ужасный ножик? - Перов оживился при виде столь волнительного предмета и принялся орать на всю квартиру.
Рита намочила лоб и немного постояла, согнувшись над раковиной. Неприятная тяжесть в желудке не отпускала. Но нужно было что-то предпринимать, нельзя же вечно тут стоять и ждать, когда же Алекс соизволит что-нибудь сказать. Просто ему надо промолвить несколько слов. Молчание было невыносимым. После того, как они обнаружили ее лежащей на полу в комнате и прижимающей кровоточащую ладонь к животу, всю осыпанную мелкими хрустальными осколками ("Хрустальная ночь..." - пробормотал Перов), Алекс замкнулся и молчал. Рите это сильнейшим образом действовало на нервы. Они помогли ей перевязать руку и скрылись на кухне, о чем-то таинственно перешептываясь. Хорошо, что она тут же после этого спрятала кинжал в пакет, а пакет - в шкаф. Подальше от их любопытных глаз. Сделала это потому, что не в силах была объяснить, что с ней действительно произошло. Да Алекс и не спрашивал. И только когда Перов извлек из кармана куртки пять маленьких зеркалец плюс странный исковерканный волчок, а Алекс положил на столик два потрепанных журнала, она поняла, что и с ними не все ладно.
После рассказа Перова она еще больше укрепилась в мысли, что происходит нечто. Тогда она встала и извлекла на свет божий тот проклятый кинжал. Наверное, теперь придется "поведать", как говорит Перов, историю появления этого ножа, какой бы странной она не показалась.
- Ритуля, так откуда сей предмет?! Ты музей грабанула? - продолжал орать Перов.
"Надо идти, - подумала Рита, - А то он всех соседей на уши поставит". И она вошла в комнату. Глядя на ее кислое лицо, Алекс, наконец, подал реплику. Вернее это был угрюмый вопрос. Даже не вопрос, а приказ.
- Так, рассказывай, что случилось.
Рита судорожно пыталась понять, с чего же начать.
- Давай, рассказывай, дело серьезное. Кажется, мы все тут завязли.
И Рита тихим голосом начала рассказывать, что с ней произошло несколько часов назад. Когда она дошла до того момента, когда в хрустальной вазе, звякнув, оказался кинжал и ваза, резонируя, взорвалась мелкой стеклянной пылью, оцарапав ей ноги и порвав чулки, голос ее задрожал. А когда она начала говорить о том, как зазвонил телефон, то поняла, что все это звучит как махровый шизофренический бред и просто-напросто расплакалась. Ей очень не хотелось сходить с ума.
Алекс встал и ласково коснулся ее щеки. На нее пахнуло теплом и нежностью. А когда он, несмотря на присутствие Перова, чмокнул ее в нос, а потом - в соленые губы, она успокоилась и все стало неважно.
Она взяла чашку кофе, протянутую ей Перовым и села в кресло.
- Ладно, - произнес почему-то весело Алекс. - Все, что мы здесь слышали, свидетельствует либо о том, что мы все трое спрыгнули с ума, либо о том, что происходит нечто странное и непонятное. Я предлагаю гипотезу о том, что у нас коллективно съехала крыша, отбросить, как не выдерживающую никакой критики и заведомо ложную. Предлагается также обдумать и решить, что же происходит с нами на самом деле.
- Да что здесь думать. Делать надо, строить этот пресловутый коридор. Я же тебе уже у себя все растолковал. Только надо у Ритки узнать, для чего нужен лунный камень. Где твоя книга о драгоценных камнях, о, драгоценнейшая! - Перов необычайно возбудился и все поглядывал на кинжал.
- Повтори, пожалуйста, то, о чем тебе говорили твои, как ты выражаешься, "телепатические индукторы", - попросила Рита.
После того, что произошло с ней, она уже избегала употреблять такие слова как "глюки" и "голоса". Все это было так нереально и вместе с тем очень реально. Особенно болела разрезанная ладонь. При таких обстоятельствах на галлюцинации ссылаться как-то затруднительно.
Перов подробно изложил, то, о чем ему говорилось.
- Нужен лунный камень. Без него, понимаешь, ничего не получится. А, вот почему и как его применить в этой схеме? Ну, вот в этой конструкции, похожей на систему зеркал Козырева...
Рита задумалась.
"Камни, кристаллы и камни. Кристаллическая решетка. Информационные потоки. Может быть, так... Ванга пользуется кусочком сахара, кто-то пользуется ониксом, кто-то топазом. А здесь понадобился лунный камень". Рита встала и нашла книжку о драгоценных и полудрагоценных камнях. О лунном камне там было не густо, но зато интересно.
- Вот! Лунный камень меняет цвет в зависимости от того, какой человек его держит в руках. Если добрый и хороший - то он зеленовато-желтый, а если злой или с дурными намерениями, то лунный камень краснеет. Становится вишневого цвета.
- Так, так, так - зачастил Перов. - Либо это индикатор, либо...
- Стабилизатор! - бухнула Рита, не удержавшись, чтобы не подколоть увлекшегося Сережку.
- А что, Ритка! Это мысль, - обрадовался Алекс. - Стабилизирует поле и задает направление временного потока. Как у лазера. Только все это вилами на воде писано...
- Так давай попробуем, только осторожненько. - Перов ерошил волосы и подмигивал Рите. Он был возбужден до крайности. Для него наступил момент истины. Он обязан был просто доказать себе и другим, что это не бред параноика и не шизофренические сны. Чебрикова будет посрамлена.
Рита спокойно допила кофе, руки уже почти не дрожали, и сказала. - Я не против. Не против попробовать. Только, может быть, не сегодня?
- Это почему же не сегодня? Как раз - сегодня! Надо ковать железо, пока горячо! Завтра может быть поздно. Доставай свой кулон. Мы сейчас же и начнем! - Перов умоляюще протянул к ней руку.
- Рита, это важно. Предлагаю все проделать сегодня, пока есть настрой. Завтра он может пропасть. Завтра мы все снова можем решить, что все это галимый бред, а мы - потенциальные клиенты дурдома. Так что давай сегодня. - Алекс, когда надо, умел выглядеть убедительно.
Пока парни, препираясь, устанавливали сложную призматическую конструкцию, Рита нашла кулон с лунным камнем и зажала его в кулаке. Она молча смотрела, как на столике, откуда Перов переставил кофейные чашки на пол, рождается нечто, сулящее либо что-то ужасное, либо что-то прекрасное.
"Лунный камень не обманет. Подскажет, как быть", - подумала она и улыбнулась.
- Ну вот, все готово. Можно начинать. - Перов поманил Риту пальцем и показал на стул рядом с собой. - Садись, Ритуля. Будем гулять по коридорам.
Рите Котовой почему-то интонация не понравилась. Было в ней что-то такое эдакое, в этой интонации, но она послушно опустилась на стул и, оттянув вырез рубашки, опустила внутрь лунный камень. Камень упал в ложбинку между грудей и обжег холодом. "Вот, черт!" - подумала она, и камень тут же стал теплеть. - "Как-то это странно, может быть не делать этого? Попросить их перестать?"
- Давай, давай! - Завопил Перов и зажег свечу.
Зеркальная конструкция покосилась.

Гитлер ждал Венка. Руки его периодически потряхивала нервная дрожь. Адъютанты ходили на цыпочках вокруг экцеленца, и никто не мог сообщить ему радостную весть, которую все так долго ожидали. Наконец, когда напряжение достигло апогея, в комнату вошел человек в мешковатом черном свитере. Фюрер на мгновение успокоился и перенес все внимание на этого странного человека.
Гитлер приободрился и, обратившись к своим соратникам, хотел уже представить этого человека в черном, однако тот предостерегающе взмахнул рукой.
- Поверьте, мое имя уже не имеет значения. Имя необходимо человеку, когда он владеет всем, либо же ничем. Мы в данный момент владеем некоторыми шансами на успех, но шансы наши сомнительны, я бы сказал пятьдесят на пятьдесят.
Фюрер недоверчиво покачал головой и постепенно впал в прострацию
- Экцеленц, не все еще потеряно, мы владеем оружием, куда более сильным, нежели русские, нам необходимо всего несколько дней...
Коблец, а это был он, попытался успокоить фюрера, но даже у него ничего не получилось, тогда он извлек из кармана плоскую никелированную коробочку и извлек оттуда шприц, наполненный какой-то серовато-зеленой жидкостью.
- Вот, экцеленц, это поможет если не дождаться Венка, то оттянет конец. Мы же тем самым временем займемся более важными вещами.
- Что это? - вяло спросил Гитлер.
- Это тетрогидроканнабиол-04, новейшая разработка наших эскулапов из клиники "Шарите". Не беспокойтесь, Это лишь поддержит вас и укрепит решимость держаться до конца.
Фюрер покорно подставил руку, и пока жидкость из поршня переходила в вену, глаза его приобретали яркий блестящий цвет.
"Все будет хорошо", - подумал он и откинулся в кресле.
Коблец удовлетворенно кивнул головой и отправился по своим делам. Ему предстояло еще многое, очень многое, а он так устал. Но не желая пользоваться ничем из возбуждающих веществ, предпочитал переносить усталость на ногах.
Коблецу вспомнилась та девочка, которой они дали магический отвар, дабы она пробила брешь во времени, и ему стало стыдно. Конечно, здесь подошла бы только немецкая девчонка, но пришлось воспользоваться и еврейкой. Ему стало неприятно, при воспоминании о том, как доверчиво выпила она яд и, упав на пол, тут же в комнате принялась дергаться в конвульсиях. Но у всего есть издержки. Ради спасения Рейха можно и пожертвовать унтерменшем.
Девочка корчилась в конвульсиях и бормотала "я твоя, твоя". В этот момент Коблец и вонзил ей в грудь эсэсовский кинжал. Это было его личное оружие, а девчонка сжала его своей маленькой ручонкой и еще раз повторила "Я твоя, твоя, кровь, наша кровь теперь сольется в одно и станет всем."
Похоже, коридор установился. Коблец пытался пробиться сквозь бездонные глубины Времени и, наконец, понял, что КОНТАКТ есть и что, кто бы там ни был, будет настолько подвергнут психической обработке, что обязательно составит Пантакль. А ведь это все не наша, а иудейская магия. "Нет, при этом необходимо было использовать немку. Тогда бы и связь была бы понадежнее. Все-таки немецкая кровь обладает самыми лучшими качествами для их целей. Да, но если они построят Пантакль, то мы прорвемся, и Кольцо будет разорвано, и история потечет вспять. По крайней мере, придет Венк и разорвет кольцо, которым русские окружили Берлин."
Коблец бросил ничего не выражающий взгляд на экцеленца, забывшегося в тяжелом сне, непонятно ухмыльнулся и вышел и кабинета. Его ожидало еще много дел. "Нет, конечно, немка была бы предпочтительней, но..."

Был уже вечер, когда зеркала, наконец, после долгих трудов стали на место. Рита, затаив дыхание, следила за руками Перова, когда он осторожно установил последнее зеркальце, и шумно вздохнул. Перед этим мгновением они, все трое, не раз испытывали чувство досады, поскольку коридор, построенный ими, постоянно рушился. Лунный камень нагрелся и жег ее грудь. Будто в вырез налили расплавленного свинца. Ожидание чего-то непонятного и таинственного достигло своего апогея, и как раз в этот момент последнее зеркало завершило красивую конструкцию из пяти маленьких зеркалец, принесенных Перовым в кармане куртки. Они были запыленными и грязными, то тут то там на их зеркальной поверхности попадались крошки табака, так что Рита настояла на том, чтобы тщательно их вымыть. Затем заботливо протертые зеркальца были вручены Сергею и тот, вооружившись журналами, в которых была приведена схема, попытался соорудить сложную призматическую конструкцию.
Поначалу все было тщетно. И вот теперь, когда они уже практически потеряли терпение, все получилось. Алекс скептически разглядывал то, что стояло на столе и молча кривил губы. Все было бы ничего, но ему не давало покоя то, что произошло сегодня ночью с его подругой. Все было так странно. Если бы не те стаканы, что перемещались сами по кухонному столу, то он просто бы встал и, сказав Перову пару ласковых, просто ушел. Однако ситуация была такой, что необходимо было держаться. Держаться самому, несмотря на всю чудовищную глупость того, что они делали, да, держаться самому и держать ситуацию под контролем. В конце концов, Перов официально признан сумасшедшим, от этого никуда не денешься. Вполне возможно, все это самый обычный параноидальный бред его старого друга и никакой "коридор" не сможет даже натолкнуть на мысль, что же означают эти странные ночные происшествия с ним и с Риткой.
Алекс вздохнул и скомкал край скатерти. Рита перед началом действа, которое они решились затеять, постелила на стол плотную бархатную скатерть. Она была темно-синей и сейчас, в полутьме, рассеиваемой только неверным светом маленькой свечи, казалась почти черной. Прикосновение к плотной ворсистой ткани успокаивало, но не до конца. Внутри, в глубине души Алекс не верил ни Козыреву, ни Перову. То, чем они сейчас занимались, походило скорее на вызывание духов, чем на строгий научный эксперимент. И хотя Алекс не имел такого образования, как Перов, не был будущим кандидатом наук от физико-математики, он все же имел какое-никакое представление о строгом научном мышлении. Все, что они тут делали, то чем они сейчас занимались, походило на самый настоящий спиритический сеанс. Вульгарный спиритический сеанс конца прошлого века. Алекс был слишком прагматичен и трезв, чтобы верить в существование привидений и возможность вызова духов, да еще во времена перестройки. О, если бы не эти чертовы стаканы! Он теребил скатерть и тупо пялился на неверно подрагивающий огонек свечи.
- Мы все делаем не так, - вздохнул Перов. От его вздоха свеча едва не погасла, и Рита заметила в зеркальце, стоящем напротив нее, какие-то блики. Ей показалось, что кулон с лунным камнем, спрятавшийся на ее груди, стал горячее.
- Сережа, это какая-то бредятина. - Голос Алекса нарушил густую тишину.
Рите показалось, что в ее зеркальце что-то моргнуло и ожило. То, что находилось там, в зеркале, манило и очаровывало, Рите захотелось получше рассмотреть, что же такое находится там, в зеркале, и она раздраженно протянула: - "Алекс, не сбивай нас с панталыку. Раз решили сегодня, значит сегодня. Давайте лучше посмотрим, что произойдет, если пустить волчок..."
Кулон грел так, словно его перед этим подержали над огнем. Рита боялась вытащить его на свет, потому что начала понимать, что что-то происходит. Снова заболела голова и по коже пробежали мурашки. Кулон, казалось, прожигал ее насквозь, ну, не насквозь, но потом наверняка останется ожог... Волдыри были ей ни к чему и она, немного подумав, все-таки вытащила кулон на свет Божий и громко вздохнула. Камень был тусклого вишнево-красного цвета, словно концентрированная низкотемпературная плазма. Нет, скорее, это был маленький раскаленный сначала добела, а теперь остывающий кусочек железа. Темно-красный ореол поблек и стал постепенно бледнеть. Левая рука заныла тупой болью и Рита вспомнила про кинжал. Она молча повернула голову и взглянула на столик у дивана, на котором лежал этот ужасный предмет. Предмет, явно принадлежащий другому миру и другому человеку. Кинжал притягивал ее взгляд, лезвие тускло мерцало в полутьме и в этот момент Перов снова произнес: - "Мы все делаем не так..."
В этот момент Рите показалось, что кровосток кинжала почернел, словно наполненный кровью. Ее кровью. И ей уже не впервые после той ночи стало неуютно и страшно. Страшно, даже несмотря на присутствие друзей.
Кинжал, несомненно, что-то значил.
Она перевела взгляд на лунный камень. Тот светился обычным зеленоватым цветом, и в этом не было ничего зловещего. Но кинжал что-то значил. Кровь пульсировала в раненой руке, тупая боль мешала сосредоточиться на зеркальцах. Все мысли захватил эсэсовский атрибут чести. "Кинжал играет здесь центральную роль", - взгляд ее не отрывался от лунного камня. Тот мерно светился. В камне отражались блики желто-оранжевой свечи, превращаясь на его поверхности в зеленые тени.
"Кровь на лезвии" - подумала Рита, и камень слегка зарозовел. "Кровь и я твоя?" - мелькнула мысль, и камень стал темно-розовым. Рита поняла, что мысленно разговаривает со своим кулоном, который уже не был ее. Нагретый ее телом кулон теперь являлся частицей чего-то бесконечно чужого и, вместе с тем, частицей чего-то бесконечно близкого ей. Вишневый, он был каплей ее крови. И ее кровь принадлежала длинному хищному лезвию. Вернее, уже принадлежала тому, кто носил этот кинжал незадолго до этого. Тому, чей голос вдруг ворвался в нее этой ночью горячим ветром и изменил ее.
"Теперь ты моя!" - вспомнился ей тусклый бесцветный голос. Ей вспомнилось также, как после этого ноги стали ватными, вспомнилось, как в голову тотчас проник мутный туман и она упала, больно ударившись головой, на пол. И еще ей вспомнился чей-то зловещий смех, будто кто-то радовался ее беспомощности и принадлежности к чему-то огромному и сильному, принадлежности к чему-то, что может запросто стереть с лица Земли и ее, и Алекса, и Перова одним слабым дыханием. Но у него, у этого нечто, дыхание отнюдь не слабое, а уверенное и энергичное.
Перов снова мрачно произнес: "Все не так".
Алекс молча зашевелился. Его начинало все это раздражать. "Ничего хорошего из этого не выйдет. Зря я согласился с этим дурнем, да еще и Ритку помог уговорить". В шизофренической обстановке этого вечера он явственно чувствовал некую угрозу. Еще не оформившуюся, но уже вполне реальную угрозу. И угрозу, сулящую неприятности, не только им троим. В его зеркальце что-то заворочалось и затрепетало. Тогда он, наконец, смог понять, что Перов неправ. Что-то происходило, и происходило не в их пользу. Алекс понял, что все не случайно. И стаканы, и Ритины голоса, и ее кровь на ковре, и осколки стекла в ее квартире и наличие эсэсовского кинжала - не Ритин розыгрыш, а явь, простая и грубая, как тот мир, та идиотская реальность, которая их окружает с момента самого рождения.
"Ебаные коммунисты. Просрали все", - мысль мелькнула и тут же пропала. - "И что вот теперь из-за Горбача я оказался в этой комнате, на этом стуле и пялюсь в зеркало, в котором явно кто-то живет, дышит и пытается донести до меня какую-то истину, хотя мне заранее известно, что все истины уже высказаны и запечатлены в книгах. А та книга, которую я хотел написать, никогда не напишется, а если и напишется, то никогда не увидит свет из-за коммунистов, фашистов, демократов и еще, Бог знает, кого... А все из-за тех, кто, как тараканы, возятся на политической кухне и им плевать на меня, а мне - на них".
"А ты ведь не лучше их..." - эта мысль его удивила. Она была не его. Он искренне считал себя лучше и выше тех, кто возился в перестроечном говне. Именно поэтому ему и нравилась группа "Гражданская оборона". Но сейчас Летов показался ему таким же маленьким поганцем, как и Горбач. Удивительно было то, что подобные мысли никогда, до этого момента - никогда, его не посещали. Значит, что-то действительно здесь произошло и что-то еще произойдет. Уж это-то он чувствовал за версту.
Перов вздохнул и поднялся. Он устал пялиться в зеркальце и решил еще раз перечитать статью. Ему хотелось понять роль волчка в предложенной Козыревым схеме.
Рита невольно поморщилась. Движения Перова сбили весь настрой, воцарившийся в комнате. И это после того, как она заметила в зеркальце лицо какой-то женщины... Теперь же она не была в этом уверена - как только Сергей встал, то сразу же все исчезло. Пропало, растворилось, развеялось. Рита еще раз оглянулась и поняла, чего ей не хватало. Как только она взглянула на кинжал, ей показалось, что все будет хорошо. Что все под контролем. И это никакая не иллюзия. Кинжал манил ее к себе, призывал.
Снова.
Она встала и подошла к столику, на котором он лежал. Ее неожиданно охватила дрожь. Но это была не нервная дрожь в предчувствии беды, не дрожь, вызванная страхом перед неизвестным. Это была дрожь желания. Да, это было почти эротическое, да, что там - почти, это было самое настоящее сексуальное возбуждение. Низ живота наполнился теплом и сладкой болью. Рите захотелось, чтобы кинжал глубоко вошел в ее плоть, и полилась ее кровь. Кровь, мгновенно забурлившая в ней и мятежно требующая удовлетворения и, тем самым, успокоения. Рука все еще болела, но когда она прикоснулась к холодному лезвию, боль прошла. Это было удивительно. Рита повернула кинжал и снова прочитала готическую надпись на рукоятке: "КРОВЬ и ЧЕСТЬ". Готический шрифт уже не раздражал, а вызывал странное успокоение и некое единение с предметом, на котором недавно была ее кровь и которую она недавно тщательно стерла, чтобы не напугать Алекса. Держа в руках кинжал, она подошла к своему любовнику, и посмотрела на него долгим взглядом. Сейчас она не хотела его. Вернее, хотела она именно его, ибо он был ее самым близким человеком, но к этому желанию примешивалось еще что-то пряное и влекущее в такие глубины чувств, которых в себе Рита никогда не подозревала. Потом, через мгновение после того, как Алекс ответил ей непонимающим взглядом, она поняла, что это было. Она хотела того, кто на самом деле являлся владельцем этого кинжала.
И не он ли сказал ей: - "Теперь ты моя..."?
Она почувствовала, что там стало мокро, и судорожно сжала ноги. Только бы не заметил Алекс. Он сразу же все поймет и никогда ей этого не простит.
Перов мрачным голосом произнес: - Нам необходим волчок. После этого все будет тип-топ.
Этим он сразу же разрядил обстановку и Рита облегченно вздохнула. Колдовство кончилось. Она подошла к своему стулу и положила кинжал рядом с конструкцией из зеркал. Сердце кольнуло, и она заплакала. Ей было стыдно. Когда кинжал покинул ее руки и просто лежал на столе, она чувствовала к его бывшему хозяину не то что бы отвращение, нет... Она просто не чувствовала к нему ничего. Даже ненависти за пережитое только что унижение. Но она понимала, что кинжал теперь связан с нею больше чем кровью. Но чем конкретно?
А вот в этом еще предстояло разобраться.
- Спокойно, Ритуля, - глядя на ее слезы, резко сказал Перов. - Ты же ведь наш стабилизатор!
Она вытерла глаза и села на место.
Сергей мрачно и сосредоточенно восстанавливал помятый волчок. И, вроде бы, пока все шло по плану.
Эсэсовский кинжал лежал у нее под рукой. Она даже на расстоянии могла почувствовать холод острого лезвия и тепло рифленой рукояти. Она отчетливо чувствовала напряжение и непонятное еще до конца томление ее друзей, которые с любопытством следили за вращающимся волчком. Она же, в отличие от них, смотрела в мистическую глубь зеркального коридора. Ее пальцы дрожали. Ей было жутко.
- Отступать поздно, - прошептал Перов и Алекс кивнул ему, соглашаясь. Затем посмотрел на Риту и ободряюще улыбнулся. Она хотела улыбнуться ему в ответ, но улыбка не получилась.
- Все будет хорошо, - пробормотал Алекс, и непонятно было, то ли он говорит это Рите, то ли успокаивает сам себя.
- Все будет хорошо, - повторила она и неожиданно почувствовала, как задрожал кинжал, просясь ей в руки.
Она глубоко вздохнула и взяла его.
"Убей меня Бог, я не знаю, что с ним надо делать. А делать что-то надо, ведь не зря он возник на столе из ниоткуда."
Она ощутила чье-то недовольство ее промедлением и поспешно перехватила нож перевязанной рукой. Почему-то ей показалось, что так будет правильно. Лунный камень, лежащий рядом с ней на столе, начал наливаться розовым. Ей стало жарко, противно дрожали ноги, по коже побежали мурашки, затем они исчезли, и она покрылась горячим липким потом.
"Теперь ты подчинена, нам нужна твоя кровь. Составь Пантакль!" - услышала Рита отчетливый голос в своей голове.
"Что это такое? Что такое Пантакль?"
"Ты подчинена, твоя кровь на моем лезвии. Делай то, что хочет оно".
Рита покраснела и вдруг почувствовала, как кинжал потянулся к мерцающей свече.
"Первая вершина. Трансформация Силы."
Ее рукой управляло Нечто, нечто, не поддающееся никакому рациональному анализу. Она полностью подчинилась чужой воле и принялась автоматически вычерчивать на скатерти кончиком лезвия странные геометрические узоры.
Неожиданно Алекс вскрикнул: "Вижу, там, в коридоре, кто-то стоит!"
"Отлично! Теперь вторая точка. Трансформация Пространства".
Кинжал вдруг вздрогнул и едва не выпрыгнул из ее руки. Он был уже нацелен прямо на Алекса. Рита сжала потной рукой рукоятку и взглянула в КОРИДОР. Там действительно возник какой-то маленький человечек в черном. Лица не было видно, а сама фигура мерцала и переливалась в отраженном свете свечи словно ртуть. Но вот он сделал шаг, другой и мерцание прекратилось. Свеча неожиданно вспыхнула ярким светом и начала гореть интенсивнее и ровнее.
"Третья точка. Трансформация Времени".
Ритина рука еще продолжала выводить кинжалом сложные узоры, когда лезвие резко развернулось в сторону Перова. Тот с хмурым видом подкручивал волчок.
"Дефект массы. Четвертый угол и точка рядом. Трансформация Смерти."
"Все так быстро происходит, я ничего не могу понять!" - повторяла про себя уже в четвертый раз Рита, беззвучно шевеля губами.
"Держать КОРИДОР! Он уже здесь!"
Кинжал задергался в руках, словно живое существо. вырывался из рук, резал скатерть и тянулся к зеркальной призме. Рите с трудом удалось взять верх над собой и успокоиться, удержать его. Лунный камень неожиданно начал переливаться всеми цветами радуги. Но это не было игрой отраженных бликов оранжевого пламени свечи. Нет, казалось, он сам начал излучать свет.
"Пятая точка. Трансформация Судьбы."
Кинжал застыл напротив ее сердца, и Рита почувствовала, как напряглись ее груди, словно их в пароксизме страсти сжал неизвестный жадный любовник.
Внезапно зеркала зашатались, в них отразились растерянные лица ее друзей и она увидела, как из большого зеркала, которое они принесли из ванной комнаты, в комнату начало проникать НЕЧТО. Нечто мутное и страшное. Рита на полном автомате перехватила кинжал правой рукой и, словно занималась этим все свою жизнь, резко метнула его прямо в серую глубь. Зеркало треснуло, свеча погасла, а пространство с адским грохотом раскололось на куски - и они это видели.
Когда неожиданно зажегся свет, хотя никто его не включал, они растерялись. Все вокруг вспыхнуло неестественным бледно-розовым светом. В ушах противно жужжало и ухало. Потом они услышали звук. Он проникал в их тела, ворочался там, причинял боль. Потом проступал сквозь поры. Кровь резкими толчками билась в Ритину голову, в глазах стоял туман. Ладонь снова начала кровоточить.
На кухне что-то зазвенело, покатилось по полу. Запахло паленым.
"Холодильник..." - отрешенно отметил Алекс. - "Холодильник накрылся..."
Зеркало перед свечой закрутилось вокруг собственной оси и разлетелось вдребезги. Они, все трое, еле успели закрыть глаза. Противный, скрежещущий, бьющий по нервам звук все нарастал и нарастал. Наконец, достиг пика и в тот самый момент свет погас. Лампа, шипя и потрескивая, перегорела. В мерцании свечи Рита уловила движение рядом с окном. Шторы колыхались, но не от ветра. В комнате был кто-то еще, кто-то лишний, таящий угрозу всему ее будущему существованию.
- Свет! Дайте свет! - Закричала она.
- Да подожди ты, - пробормотал Алекс. - Не могу найти твой чертов торшер...
Рита вся сжалась в комок. Ей было очень страшно, хотелось убежать отсюда, скрыться, но она понимала - это невозможно. Откуда-то пришла уверенность, что все поздно. Бежать просто некуда. То, что находилось в комнате, найдет ее, их, найдет везде, куда бы они ни направились. Рядом кто-то сопел, похоже, Перов, и Рите казалось, что свет никогда не зажжется... Но
Алекс чем-то щелкнул и стал свет.
Тогда они втроем увидели, как черной переливающейся тенью, в неверном красном свете Ритиного торшера, у окна стоит МОНГОЛОИД.
"Я сейчас обоссусь..." - подумал Перов.
Так оно и случилось

Когда все устаканилось, они решили все-таки обратиться к человеку, возникшему из Ничто. Время, казалось, остановилось и перестало быть мерой вещей.
Итак, они сидели и смотрели на человека, явившегося к ним ниоткуда.
- Я прибыл из местности Трукгарн, - казалось, лама читал их мысли.
- Ну, я не сильна в географии, - заставила себя рассмеяться насмерть перепуганная Рита.
- По-вашему, это - Шамбала, - впервые на лице монголоида появилось нечто похожее на улыбку.
Алекс внимательно посмотрел на ламу и вдруг подумал: "Ведь скрывает же что-то, подлец. Так он нам и сказал - откуда он. Шамбала... Трукгарн... На самом деле это какой-то дегенерат. Врет все, сука".
Рита неожиданно вздрогнула. Было неприятно сознавать, что тот, кто пришел из ниоткуда, рассматривает их как объекты своего плана, о котором она не имела ни малейшего понятия, да и не могла иметь. То, что произошло выходило за рамки всего того, что ей было уже известно об этом Мире.
Монголоид приоткрыл один глаз. Он был голубой и лучистый. Лучи света напоили комнату серебром. Рите стало немного легче и она улыбнулась.

Олег "Колесо" Вайцеховский, еврей по паспорту, инженер по профессии и музыкант по призванию, в третий раз наигрывал композицию группы "Doors". Композиция называлась "Waiting For The Sun". Крутая группа и крутая песня. Он взял строгие последние аккорды и внимательно прислушался. Самодельный "фендер" звучал как фирменный. Отлично, просто отлично. Олег Вайцеховский довольно крякнул и достал сигарету. Курил он только "Астру" - не из-за скупости, а копил деньги на настоящую забугорную гитару. Денег накоплено было мало, но он не унывал. "Обойдусь пока самопалом, а там видно будет, может и не пригодится гитара-то", - приблизительно так рассуждал Вайцеховский.
Олег прислушался. Гитара явно была расстроена. И немудрено, давненько он к ней не притрагивался. Обычно он занимался музыкой по несколько часов в день - оттачивал технику. Но в последнее время было как-то недосуг. Опротивело ему все, в том числе и музыка. Его волновали другие проблемы. Можно назвать их проблемами пола. Девки, окружающие Вайцеховского, проявляли к нему навязчивый интерес. Ему же почему-то в последнее время были интересны только те, кто не обращал на него никакого внимания. Кроме того, его волновали наркотики, из-за них он хотел бросить группу. Но чем заняться дальше - вот в чем вопрос!
Вайцеховский вздохнул и принялся тщательно настраивать инструмент. Наконец последняя струна зазвенела как надо и вот в комнате снова зазвучали красивые выверенные аккорды.
Вайцеховский еще раз сыграл "Waiting For The Sun" и прилег на диван. Ему было тоскливо. Непередаваемая грусть нахлынула мутным потоком. Он купался в этой тоске. Даже наслаждался ею. Впереди ничего не было. Не было ни гитары, ни музыки, ни даже самой души Вайцеховского. Впереди маячила жопа. Огромная черная дыра засасывала гитариста группы "Пупсы" Олега Вайцеховского и он ничего не мог с этим поделать. Почему-то все вещи были ему противны. Книги осточертели. Музыка наскучила. Девки просто стали противны. Никакого смысла в дальнейшей жизни Вайцеховский не видел. Типичный сплин.
Зазвонил телефон. Олег лениво, не поднимаясь, взял трубку и невнятно пробормотал:
- Але, так вас растак.
Звонил менеджер Перов. Менеджеру страсть как хотелось выпить пива. Вайцеховский пиво пить отказался и напоследок нахамил: - Жопа - ты, Перов, и перо тебе в жопу. Чтобы фамилию оправдывал. - И бросил трубку.
Вот до чего дошло - даже пиво пить неохота. "Нет, надо что-то делать, так и повеситься недолго", - мысль была интересной и, главное, новой. За последнее время Вайцеховскому в голову не приходило ни одной подобной стоящей мысли. Он вскочил с дивана и прошелся по комнате. "Необходимо что-то делать. Да, надо с этим как-то бороться... Иначе можно спятить. Я тут окончательно закис. Может быть, сходить куда-нибудь, а?" - в голове лениво перекатывались возникшие варианты. Подвергнув их строгому анализу, Вайцеховский ни на чем не остановился, подошел к гитаре, взял ее и с остервенением в третий раз сыграл "Waiting For The Sun". Трагическая торжественная музыка его пробудила. На глаза даже навернулись слезы. "Все же я последний распиздяй. Можно сказать даже, гад. Зачем я обхамил Перова? Может, все же пива с ним выпить?"
Раскаявшийся грешник поспешно набрал номер менеджера. Поздно. Перов уже, наверное, умотал за пивом, а поскольку Вайцеховский отказался, то его в расчет и не примут. Возьмут только на себя.
"Вот черт, как я не подумал, что день сегодня длинный, пасмурный, самая пивная погода... Надо было раньше в окно посмотреть, прежде чем Перова отсылать". И Вайцеховский медленно положил трубку.
Делать было решительно нечего. Оставалось только напиться. Нарезаться. Нахерачиться в дым. Однако подаваться такому состоянию было бы опасно. Конечно, депрессия, это все понятно, но дело есть дело, а его делом была музыка. Необходимо было побороть столь мерзкое настроение и заняться чем-нибудь полезным. Полезным, разумеется, для себя. Ни о каких других людях Вайцеховский в принципе никогда не размышлял и, тем более, не стал бы для них что-либо делать. Такой уж он был человек. Словом, все было решено. Он подавляет в себе мрачное упадническое состояние и принимается за гитару. Необходимо было придумать несколько гитарных ходов в вещах Бахметьева, лидера группы "Пупсы".
Вообще говоря, вещи Бахметьева были странные, будто бы специально созданные для грязной неумытой аудитории. Это чувствовалось и в неправильных последовательностях аккордов и в специальных звуковых обработках, которые он применял. Задачей Вайцеховского было облагородить материал, придать ему видимость или флер профессионализма и написать тексты. Как-никак, группа становилась известной, и известной не только в местном масштабе. Было совершено несколько вояжей в Москву. Причем, в Москве было играно не с кем-нибудь, а с американской группой "World Incredibells". Именно после этого концерта и был приглашен Вайцеховский. Бахметьев счел, что группа выходит на новую орбиту и необходимо приобретать более благородное, более попсовое, что ли, звучание. Так или иначе, но свою миссию Олег выполнял неплохо, можно сказать, отлично даже выполнял. Группа резко прибавила, и поговаривали уже о том, что в этом городе им недолго уже осталось, скоро переберутся, по примеру "Калинового Моста", в Москву и заживут прекрасно под крылышком какого-нибудь разудалого менеджера, бросив Перова в поганой Сибири.
Вайцеховскому такой вариант и нравился и не нравился. С одной стороны, он любил свой город, все здесь было ему знакомо, была куча если не друзей, то приятелей, и не надо было напрягаться в поисках приятного времяпровождения, с другой же стороны - манили высокие горизонты, которые обещала Москва. Все-таки мегаполис, информация и бесконечный кайф крутых, по сравнению с сибирскими городами, тусовок. К тому же и женщины в Европе красивее. А то тут даже бабы какие-то стремные, загруженные. Замороженые в вечных сибирских снегах. Хотя... Хотя и здесь попадались клевые телки. Взять хотя бы одну, с которой Вайцеховский недавно у кого-то познакомился. Он не помнил самой тусовки, все как-то стерлось, но девку запомнил хорошо.
Это была выдающаяся, просто выдающаяся по всем параметрам девка. Ее глубокие стальные глаза... Ох, лучше и не вспоминать. Но перед глазами неумолимо возникла фигура телки. Вайцеховский облизнулся. Давно уже он не трахался с такой красавицей. И к тому же, она умная, что-то там с университетским образованием, правда, работает осветителем в театре. Олегу же в последнее время попадались все парикмахерши и продавщицы. Хотя он был слегка пресыщен и имел возможность выбирать. Вот он и выбрал - решено, сегодня весь день можно посвятить тому, как охмурить умную стервозу, которая его зацепила. Олег вспомнил, что где-то у него валяется фотография, сделанная на той тусовке Перовым. И вроде бы на той фотке есть эта девка. Он лениво почесался и направился на поиски фотографии. В таком бардаке сделать это было нелегко. Наконец, он вспомнил, что ставил ее на полку с книгами. Тогда Вайцеховский решительно подошел к полке и с вожделением уставился на карточку, которая одиноко стояла среди груды наваленных книг. На прямоугольном клочке бумаги были изображения двух светловолосых парней и стройной брюнетки. Женщина кокетливо повисла на плечах друзей, стройные ее ножки в туфлях на невысоких каблучках еле касались пола. Поза ее была грациозной и манящей. Платье с одной стороны съехало, обнажив белое плечо и бретельку лифчика...
Да, это была по всем параметрам выдающаяся телка. Ее волосы волнами ложились на плечи, слегка прикрывая одним крылом лицо. Однако можно было видеть глаза. Бог мой, что это были за глаза - серые, отливающие голубым глаза. В них можно было утонуть. Мягкая улыбка и ямочки на щеках. А между кроваво-красными губами поблескивали зубки. "Рот вампирши", - подумал Вайцеховский и зажмурился. Ему на мгновение показалось, что кровь, его кровь мерцает у женщины на губах, придавая им столь яркий, невыразимо прекрасный блеск. "Я хочу, чтоб она меня выпила. До дна", - прошептал Вайцеховский и тяжело задышал.
Ах!
Он почувствовал подрагивание мышц в паху. Потом долго стоял, смотрел на женское лицо, затем взял и поднес фотографию к лицу. Ему показалось, что от нее повеяло духами. "Так и есть, она же меня завлекает, охмуряет, околдовывает. Ну что ж, доставим ей такое удовольствие, возьмем телку, но возьмем не ее изображение, возьмем ее настоящую". Олег поставил фотографию на место и потер лоб. Его неудержимо влекла Котова, за которой он частенько следил.

Монголоид развернул стул и уселся на него верхом. Он внимательно смотрел на Алекса и Перова, казалось, изучал их перед тем, как сообщить нечто очень важное. Наконец, придя к какому-то решению, шевельнул рукой и моргнул. Два друга внимательно смотрели ему в глаза. Они чувствовали, что сейчас должно было что-то произойти.
- Да, сейчас мы приближаемся к очень важному моменту. Моя миссия будет целиком зависеть от того, что мы в данный момент решим и позже сделаем. Воплотим вместе с вами в жизнь.
Лама тщательно выговаривал слова, акцент его стал жестче.
- Видите ли, есть здесь, в вашей реальности, человек, которого бы не должно быть...
Алекс шевельнулся. Вступление его разочаровало.
"Составляет комплот против кого-то. И нас хочет задействовать. Сейчас предложит бомбы в переходах метро взрывать. Это мы уже проходили."
- Короче, вам известен, надеюсь, такой рок-бард, как Александр Ребров?
- Ну, известен. - с некоторым раздражением протянул Перов и продолжил, - Но что-то я не понимаю к чему вы это, любезный, клоните. Есть такой рок-бард. Именно, Александр Ребров. Между прочим, неплохо поет. И тексты у него мне по кайфу.
- Вот это-то и странно, что вам он "по кайфу". Или это вселенское братство рок-н-рольщиков?
Алекс недовольно поморщился. Ему рок-бард был поперек горла. Немало вечеров он провел с Риткой и Перовым, доказывая, что песни Реброва - все сплошь выебоны и дешевая поэтика. Он был уверен, что надо петь совершенно о другом, невзирая ни на какие возражения своих друзей. Впрочем, он в своем мнении был одинок. Другие тоже торчали от Реброва. Оленька утверждала, что ему место только в Москве или Питере и ставила его даже выше Егора Летова, с чем Алекс ну уж совсем никак не мог согласиться.
- А в чем, собственно говоря, дело? - агрессивно спросил Алекс.
Его пронзила ужасная догадка, что сейчас им придется сделать выбор. И выбор этот будет решающим. И от этого выбора будет зависеть вся их дальнейшая жизнь. Лама спокойно прикрыл глаза и замолчал.
Напряжение постепенно росло. Алекс нетерпеливо ерзал на стуле, ему вдруг сильно захотелось в туалет. Мочевой пузырь напрягся и завибрировал, пытаясь опустошиться. Терпеть было трудно, но Алекс не хотел покидать спонтанно сложившуюся конференцию. Что-то должно было произойти и очень скоро. Чертов лама молчал. Казалось, он сказал все, что хотел, и они должны были сами понять, что из этого следует. Алекса мучило дурное предчувствие. Ему показалось, что он скоро умрет. Глупо, но факт.
В этот момент лама разлепил свои узкие глазки и гортанно произнес нечто такое, от чего друзья просто обалдели. Перов даже переспросил: - "Что-что?", настолько неожиданным и нелепым было заявление загадочного человека, сидевшего напротив них. Тогда лама повторил все медленнее и отчетливее. Алекса уже начало тошнить от необычного акцента, а когда он понял, что сказано это монголоидом все всерьез, то комок подкатил к горлу и застрял. Ссать почему-то сразу же расхотелось.
Чертов монголоид же сказал, буквально, следующее: - Этот человек - лишний на нашей Мировой линии. Мы просчитали это там, откуда я прибыл. Его просто не должно было быть в принципе. И можете не сомневаться, что эта сибирская флуктуация псевдорусского сознания принесет и вам и нам много бед.
- Прежде всего, наверное, вам. Нас-то он никак не колышет. Поет себе и поет. Мы-то причем?
- Не скажи, Алекс, у них наверняка найдется тысяча слов, чтобы убедить тебя в своей правоте. Если уж они умеют такое...
Думаю, что убедить они смогут кого угодно, опыт большой. Но я все понял... Это - просто антагонизьм. - Перов произнес это слово с явным отвращением и поморщился.
- Да это не антагонизм, а натуральное убийство, - воспротивился Алекс. Комок в горле исчез, стало легче. Зато снова мучительно захотелось отлить.
Лама еще раз произнес последнюю фразу, а затем добавил медленно и отчетливо, словно и не слышал их, намеренно игнорировал: - Он нам не нужен. Более того, он нам вредит. Если он не умрет, то хозяйка Крови уйдет.
- Уйдет куда? - тупо спросил Алекс. Но уже понял, о чем речь.
- Покинет этот призрачный мир и уйдет в твои сны. Это любовь и ненависть, слитые воедино. - Лама усмехнулся. - Не бойся, львиную долю я возьму на себя - научу тебя стирать грань, отделяющую человека от Смерти.
- То есть вы хотите сказать, что нам необходимо его умертвить и из-за Риты, так, что ли? - Перов нервно ходил по комнате и кусал ногти. Ему было не по себе. Не каждый день приходят и предлагают убить человека.
- Ну не смотрите вы на это так примитивно. Мы можем просто помочь сменить этому человеку место и, возможно, время обитания. Я помогу вам справиться с муками совести. Хотя совесть - всего лишь химера.
Алекс молча наблюдал за пришельцем из ниоткуда и поражался его наглости и самоуверенности. Похоже, он действительно, полностью уверен в том, что они поверят его безумным словам о том, что "хозяйка крови" может куда-то уйти и согласятся.
Нелепость какая-то!
Монголоид спокойно взглянул на Алекса, словно понял его сомнения и произнес: - вы просто обязаны мне поверить потому, что другого выхода у вас нет. вы, не знаю уж в силу каких причин, помогли своей знакомой установить полный контакт, так что будьте любезны сотрудничать с нами, даже если не хочется пачкать руки.
- Но какой резон для нас сотрудничать с вами? И все-таки, кто вы? Предыдущие объяснения меня не удовлетворили - Алекс упорно пытался отогнать мерзкую мысль о том, что они с Перовым проигрывают этот спор. Просто терпят сокрушительное поражение. "Надо же - полный контакт! И на черта они все это сделали?"
- Резон очень простой. Если вы соглашаетесь сотрудничать с нами, то имеете все шансы сохранить в будущем нечто большее, чем жизнь. Об остальном поговорим позже, когда Ребров будет петь в уже другом мире.
Перов только нервно хохотнул.
- Что же это за "большее", могу я поинтересоваться?
Монголоид резко взмахнул рукой и сказал: - Если вы до сих пор не поняли, что это такое, то вряд ли поймете и в будущем. Советую просто поверить и согласиться. Мы с вами можем хорошо поработать. вы увидите, мы умеем быть благодарными.
Алекс поморщился, уверенность монголоида сбивала с толку, не давала понять, что на самом деле произошло. События развивались слишком быстро, он просто утратил контроль за происходящим, а это плохо, ой как плохо...
Перов внимательно изучал лицо пришельца из ниоткуда, но никак не мог проникнуть сквозь невидимый барьер. Казалось, на глаза монголоида натянуты темные шторки. Сергей тяжело дышал и судорожно соображал, как же вызнать, что этому типу надо на самом деле. Он, то есть Перов, был на сто процентов уверен, что узкоглазый чего-то не договаривает. Вот только чего?
Тем временем Алекс успокоился. И, как это ни странно, теперь его уже не пугало то, что им всерьез предлагают умертвить человека. Его теперь начали занимать другие мысли. Он неожиданно для себя подумал, а что, если монголоид не врет и его подруга действительно связана каким-то образом с этим идиотом, рок-бардом Сашкой Ребровым. Алекс и раньше не испытывал особого восторга от его опусов, а теперь просто начинал беднягу тихо ненавидеть. Мысли быстро проносились в голове, словно в безумном калейдоскопе. Единственное, что он понимал, это то, что он сделает все для того,
чтобы Ритка никуда не уходила, осталась тут, рядом с ним, осталась в этой Реальности. Лама-то говорил так серьезно и уверенно... Однако пора было принимать решение.
Монголоид, естественно, не проявлял никаких признаков нетерпения, просто сидел и молча смотрел на двоих друзей. О чем он думал? Вряд ли кто-нибудь мог с уверенностью это сказать - на его лице не отражалось абсолютно ничего.
Никаких эмоций. Просто маска. Смуглая маска смерти.
Вдруг Перов поднялся и хрипло выдохнул: - Блеф! Алекс, эта сволочь блефует. Мы не должны!..
- Заткнись, козел, - произнес его лучший друг и повернулся к ламе.
-Хорошо, что надо для этого сделать?
Лама небрежно кивнул. Алексу на миг показалось, что тот и не сомневался в его решении. Или только показалось? На всякий случай он пожал плечами и уставился на проклятого гостя. Тот быстро и отрывисто принялся объяснять, что надо делать. Алекс понял, что сомнения у ламы все-таки имели место, но ничего назад отыграть уже было невозможно. Слово было сказано.
С этого момента жизнь его превратилась в кошмар.

Александр "Крюк" Ребров разлепил глаза. Зрачки его уперлись в серую, с разводами, полку. Он ехал в Питер. Питер! О, благословенный Питер!
Наконец-то его оценили по-настоящему. Там он покажет, что такое сибирский Рок! Колеса мерно выстукивали что-то свое, Ребров лежал на верхней полке и вспоминал, как все начиналось. Вспоминал начало своего пути в маргинальной музыкальной тусовке. Как у всех, все началось с прослушивания групп, всеми правдами и неправдами доставлявшихся из Москвы или Ленинграда. Хотя, почему - Ленинграда? В тех кругах, где вращался Ребров, этот город называли Питером, реже Петербургом и не приведи господь кому-либо вспомнить, а тем паче, сказать вслух - Ленинград. С дерьмом смешают. Во всяком случае, репутация была бы подмочена - совок, да и все тут. Так что, Ребров давно отучился произносить и даже думать об этом городе как о Ленинграде.
Короче, пленки достигали городов и весей, их прослушивали, затая дыхание. Где-то кипела Жизнь! Кто-то, наплевав на законы жанра, творил. Причем творил по-настоящему. Скверное качество записей искупалось недюжинным зарядом мысли, который присутствовал на тонких коричневых пленках, с которых несся гимн свободе, свободе от очередей, колбасных изделий поганого качества и всеобщего дефицита. Заодно с пленок несся заряд энергии, которая позволяла сопротивляться. А сопротивляться в зловонной атмосфере всеобщего похуизма и легкого страха перед компетентными органами было ой как трудно. Однако, Ребров устоял, укрепился благодаря пленочкам из центров и иногда даже сам пописывал песенки, не мудрствуя лукаво, подыгрывая себе на гитаре. Писал он много, хотя много и было "руды", но мало-помалу он становился известен.
Там, в общаге университета споет пару песен, там - пяток. Постепенно он забросил учебу, решив посвятить себя всего творчеству. Откровенности ради надо сказать, что у него получалось. Получалось находить нужные этим ребятам и девчонкам слова о жизни в этой стране, о странных исковерканных любовях, о том пути, по которому хотелось бы идти, если бы не сдерживали проклятые коммуняки. Да, он становился известен. Правда, известен только в масштабах одного города.
Потом началась перестройка. Постепенно покатила масть. Ему удалось записать альбом. Это была его давняя мечта - записать альбом. С помощью безумного Игореза это ему удалось. Игорез был известен тем, что у него на квартире кто только не тусовался - и Кинчев, и Ревякин и даже сам Цой. БГ до Красноярска не доехал или же просто проехал в хмельном угаре.
В общем, на тусовке у безумного Игореза Ребров встретил человека, у которого был аппарат.
О, эти аппараты застойных времен! Да еще в глубинке! Но аппарат был, работал и с помощью всевозможных технических ухищрений (голь на выдумки хитра) удалось получить неплохую запись. Тут же был снаряжен человечек в Питер - отдать кассету Фирсову. Фирсов был культовый человек. Он собрал огромную фонотеку русского рока. Кто только не попал к нему на полочки в его мрачной холодной питерской квартире!
Словом, Крюк попал в "списки". Это было ему приятно. Приятно было осознавать, что тебя слушают. Слушают пусть пять, десять человек, но ведь слушают! Это было чертовски, просто чертовски приятно. Как хорошо, что он взялся за нелегкое дело рока, за выматывающие душу поиски одного-единственного подходящего слова, дающего тексту жизнь, за развитие темы "русского". Ведь он русский, русским был и останется, так с какой стати ему петь переведенные наспех тексты "Роллинг Стоунз" или Дэвида Боуи? Отметим в скобках, что мэтры русского рока не раз этим грешили, видимо, cказывалось неизгладимое впечатление, произведенное на них в молодости продукцией западных рок-музыкантов. Реброву эти игры были чужды. Он творил, вникая в ткань русской речи, использовал даже выдуманные им самим слова, построенные по правилам русского произношения, немного чудил с грамматикой. Хотя все это нужно оставить литературоведам, которые, он верил, когда-нибудь будут изучать, затаив дыхание, его творчество. Собственно музыкальных дел он не касался. Как говорили, давил на смысловуху.
И это у него получалось. Мало-помалу он стал известен не только в Москве и Питере, но и в маленьких российских городах. Его приглашали на квартирные сейшена, даже платили какие-то деньги. Немного, но на проезд и прожитье хватало. Да он и понимал, что не в деньгах счастье. Ему по кайфу было просто ездить, встречаться с разными людьми, пить с ними пиво или дешевый портвейн, беседовать о жизни и музыке, ругать совковую реальность, а в перерывах между всеми этими увлекательными делами петь свои разудалые песни. Да, все было по кайфу.
А теперь он ехал в Питер. Это был закономерный итог. Это был момент, которого он ждал очень долго и был уверен, что этот момент когда-нибудь обязательно наступит. В Питере его ждали друзья, которые и постарались устроить ему пару концертов в городе белых ночей, в этой столице русского андеграунда. Он уже предчувствовал свой триумф, настолько был в себе уверен, уверен в своей способности покорить прежде недоступную, много повидавшую центровую публику. Но все же ведь таланта ему не занимать, за него все Русские Боги, которые, видно, любили попеть и посмеяться и поплакать - он в это исступленно верил. Верил всем своим существом и старался жить для них, каждый свой концерт принося им в жертву, отдавая свою кровь по капле вместе с каждым словом его разгульных разухабистых песен о жизни и смерти в пустой, нерадивой, но все-таки любимой Родине.
Ребров причудливо изогнулся и с трепетом пощупал кожаный чехол от гитары. В чехле хранилась сама двенадцатиструнная нежная гитара. Ах, гитара! Женщина, которая никогда не предаст.
Александр откинулся на полку, успокоенный тем, что инструмент на месте - не украли, не спиздили - и расслабился. Он закрыл глаза и перед его внутренним взором полетели красочные картины. Как будет радоваться Алка его успеху в Питере. То, что успех предрешен это он знал наверняка. Юрец купит хороший коньяк и они втроем будут сидеть в маленькой полутемной комнатке, понемногу пить коньячок и разговаривать за жизнь. Это было прекрасно. Понемногу глаза Александра сжались еще крепче, картины приятного будущего отступили. Он провалился в бездонные глубины сна. Поезд неумолимо приближался к Уралу. За Уралом был Питер.
О, благословенный Питер!

Алекс медленно установил последнее зеркальце и повернулся на стуле за свечой.
- Тебе все похуй... - поморщился Перов.
- Мне Ритка не похуй, - отозвался Алекс и решительно установил свечу напротив большого зеркала.
- Давай, Сергей, спички, сейчас начнем. - Голос его слегка дрожал, ему подумалось, что былой их дружбе с этого момента пришел конец. Они долго смотрели друг на друга, потом Перов отвел глаза и протянул коробок.
Лама осторожно взглянул на Алекса и слегка качнул головой.
- Рано, нам необходима хозяйка Крови.
Перов грубо выругался.

Шум вентиляционной установки успокаивал. Сейчас ей как никогда необходимо было быть спокойной и уверенной в себе, к этому обязывало время и те события, что происходили в бункере. Ханна, слегка расслабившись, сидела на маленьком неудобном диванчике в своей комнате в бункере фюрера и меланхолично размышляла.
Мысли, против обыкновения, текли лениво и неспешно. Казалось, они иногда останавливаются и куда-то пропадают. Тогда мир вокруг нее приобретал странные волнующие очертания, и хотелось продлить этот момент. Момент контакта, конструирования, создания своего собственного иллюзорного мира. Это была хорошая мысль - сначала сконструировать, а затем построить мир таким образом, чтобы в нем не было ни войны, ни сумасшедших ночных полетов в неизвестность с загадочными грузами и загадочными пассажирами. Мир, в котором не было войны. Не было больше ничего.
"Мир, в котором мы победили" - думала она. Мир, в котором нет ни странных зловещих офицеров с узкими восточными глазами и с монголоидными чертами лица. Ханна до сих пор чувствовала прикосновение к своему лицу мертвенно-холодной сухой руки того штандартенфюрера. Когда он прикоснулся к ее лицу, ей показалось, что на нее дохнуло запахом тлена и разложения. Империя рушилась и это прикосновение для нее и обозначило конец империи. Конец Рейха...
Жизнь в данный момент проходила в тщетной борьбе с обстоятельствами места, времени и действия и тот офицер с жестоким выражением восточного лица воплощал для нее эту тщетность.
Но наряду с мыслями о победе, а победа их дела неизбежна, несмотря ни на что, и она в это непрерывно верила, пилота Luftwaffe Ханну Рейтч посещали мысли и о любви. Как всякая юная женщина она мечтала о высоком сильном чувстве, но испытать ей его, увы, не пришлось. Снова - обстоятельства места, времени и действия. Ох, уж эти обстоятельства! Конечно, у нее были связи, но короткие и легкие. Мимолетные.
Естественно, виной всему была война. Секс в ореоле смерти, смерть в ореоле секса. О да, в этом было нечто волнующее и будоражащее кровь! Сегодня ты жива и обсуждаешь с коллегами прошедшие полеты, потом пьешь коньяк, потом целуешься с понравившимся тебе офицером только потому, что надо получить от этой жизни все, ибо завтра ты можешь и не вернуться. Да, надо успеть получить от сегодняшнего дня все, ибо завтра ты можешь взлететь, раствориться в серо-голубом небе Германии и никогда не вернуться на землю. Быстрые связи научили Ханну разделять в мыслях любовь и секс, но иногда она страдала от отсутствия человека, с которым она могла не только делить постель, но делить и мысли о Тысячелетнем Рейхе и о той миссии, которая возложена на ее народ, народ Германии. П р о с т о постель - это не то. Любовь - вот чего ей не хватает в жизни.
Любви и победы... Именно этого она жадно желала.
Да, именно так, любви и победы, но сначала должна придти победа. Только потом можно искать того, кто способен будет слиться с ней в едином существовании, единой жизни. Слиться прибизительно так, как она сливалась со своим "АРАДО", поднимаясь в небо Германии, страны, ведущей тяжелую борьбу с мировым большевизмом и этой чумой - жидомасонством.
Надо заметить, что Ханну Рейтч большей частью привлекали офицеры SS, нежели ее коллеги. Эта черная форма удивительно эротична. Когда-то в детстве, когда она училась рисовать (кажется, это было так давно!) и у нее это неплохо получалось, она рассматривала фотографии греческих скульптур и на нее совершенно удивительное впечатление произвела одна-единственная. Это была скульптура обнаженного юноши, опирающегося на некую подставку. Это был Апполон, древнегреческий бог любви. Линии его тела были совершенны. Она буквально влюбилась тогда в этого юношу и теперь она была твердо уверена, что каждый офицер в черной форме SS с такими красивыми волнующими серебряными петлицами обладает подобным телом.
И иногда ей удавалось в этом убедиться.
Во время войны ей и этого было бы достаточно, но иногда хотелось чего-то большего. Более крепкого и чего-то более постоянного. Все же она была не только пилот для особых поручений, но и женщина. Такая юная, даже не молодая, женщина. Ей так нужна была любовь. Ей действительно нужен был человек, способный оценить не только мастерство, с которым Ханна выполняла фигуры высшего пилотажа и не только способный признать в ней, женщине, равного по классу пилота. Нет, ей был нужен, а в последнее время буквально необходим, человек, который преклонялся бы перед ней именно как женщиной, обладающей при этом всем, что есть у каждой представительницы противоположного пола. Ей нужен был человек, способный заметить, что под голубым мундиром пилота скрыто красивое тело с полной грудью, тонкой талией и длинными стройными ногами. Хотя ноги постоянно скрыты сапогами, а это портит линию, хотя...
Да, Ханна была красива, она была даже более чем красива. Она была обаятельна. Даже тот ужасный офицер, позволивший себе этот ужасный жест, позволивший себе проявить такую вольность по отношению к ней - потрепать по щеке, заметил это. Иногда, возвращяясь мыслями к этому отвратительному эпизоду, Ханна думала о том, что это было не проявлением высокомерия и превосходства и вовсе не проявлением отеческой ласки. Нет, она подозревала, что он сделал это потому, что она понравилась ему как женщина.
Нет, определенно нужно перестать думать об этом штандартенфюрере. Ни к чему хорошему это не приведет. Если уже не привело. Там где появляется Коблец, всегда происходят странные события и война определенно начинает идти по другому руслу.
"Когда в Берлин придет Венк, все будет по-другому. Мне кажется, что тогда я влюблюсь." - подумала Ханна и закурила сигарету. Слава богу, в бункере была прорва выпивки и сигарет. выпивка Ханну до последнего времени волновала не очень - пилот всегда должен быть трезв, но вот без хороших сигарет обойтись она не могла. А в основном приходилось курить какую-то дрянь. Эрзац-сигареты. Просто пропитанная никотином бумага. "Все для победы!" - лозунг хромоногого, похожего на обезъянку, Геббельса. Ханне он не очень нравился как человек, но то, что он смог сделать с нацией, впечатляло.
Сигареты на этот раз были хорошие, египетские. Ей удалось достать несколько пачек. Ханна курила и думала о том, что она скоро может влюбиться.

Рита шла по Красному проспекту. Дул сильный ветер, волосы развевались, ей было хорошо. Она направлялась в кофейню, где тусовалась молодежь всего города. В отличие от Москвы и Питера, в Энске было мало специальных мест, где могли бы собраться юные тусовщики - только одна кофейня. Поэтому в ней можно было встретить всех - начиная от панков, разукрашенных во всевозможные цвета спектра и кончая молодыми начинающими бизнесменами, торгующими презервативами и пирожками.
Обычно кофейня была заполнена так, что не протолкнешься, но для постоянных посетителей всегда находился уголок. Рита как раз относилась к их числу, она частенько просиживала в кофейне, рассматривая лица попивающих кофеек тусовщиков. Любила часами сидеть одна и смотреть, как течет подпольная маргинальная жизнь. Она любила ловить обрывки разговоров, хотя не ставила перед собой задачи проникнуть в чужие тайны. Просто это получалось совершенно случайно, само собой, иногда ей становилось смешно от того, какие проблемы волнуют тех, кто так бурно обсуждает демократические преобразования в стране, действия властей, поступки музыкантов и то запретное, что так волнует большинство из тех, кто ведет тайную от остальных жителей страны, вписаных в официальные реестры совкового Бытия - в школе, институте, в конторе - н а р к о т и к и.
Алекс не любил это место. Он считал, что тратить время зря на кофе и пустые разговоры совершенно не нужно и даже опасно. Опасно для мозгов. "Заржавеют, заплесневеют от вашего кофе, а что потом делать?" - говаривал он, попивая у себя на кухне крепкий чай и покуривая сигаретку. Словом, он не одобрял Ритино пристрастие к этому кафе и даже выражал неудовольствие, когда она предпочитала просидеть два или три часа там, вместо того, чтобы общаться с ним. Ее друг в таких случаях просто выходил из себя, начинал длинные монологи, обвиняя ее в тупоумии, душевной лени и патологической склонности к зряшным тусовкам. В общем, был в своем репертуаре. Это продолжалось так часто, что Рита уже перестала обращать внимание на его обидные зачастую слова.
Сегодня она спешила на встречу с Оленькой Федорчук, старой подружкой. Хотя было бы слишком сильно сказано, что Оленька - подружка. Задумываясь о своих отношениях с людьми, Рита приходила к выводу, что у нее нет друзей. Так, одни приятели, приятельницы и просто знакомые. Иногда ей казалось, что даже Алекс представляет собой лишь хорошего знакомого, с которым она иногда спит. Она тщательно анализировала свои с ним отношения, иногда даже плакала. Ей не хватало уверенности, что у нее есть настоящий друг. Но сегодня она не думала ни о чем, кроме проклятого монголоида, столь странно и неожиданно вторгшегося в ее жизнь. И, хотя лама строго-настрого запретил рассказывать кому-либо о нем самом и о том, что произошло за последню неделю, Рите просто необходимо было с кем-то поделиться. выплеснуть из себя мучившую ее неопределенность, осознать, наконец, что то, что произошло - не бред, а действительно правда. Плащ развевался на ветру, облепляя ноги, не давал идти быстрее и она, путаясь в этом дурацком длинном плаще, медленно шла по проспекту, подставив солнцу лицо.
Рита уже опаздывала, Оленька ждала ее к пяти часам, а уже было десять минут шестого. "Ничего, подождет. Тем более, что ей от меня тоже что-то надо." Действительно, разговаривая с Ритой по телефону, Оленька делала какие-то туманные намеки на какие-то загадочные обстоятельства, намекала, что не прочь увидеть их всех и поделиться новостями. "Всех - это значит Перова". Она знала о трепетном отношении Оленьки к Сергею, хотя сама Оленька всегда бурно опровергала высказываемые изредка в узком девичьем кругу подобные предположения.
Рита зашагала быстрее, прижимая к бедру тяжелую сумочку. В сумочке покоился тот самый проклятый кинжал. С тех пор как Рита увидела его на своем столе, в обрамлении хрустальной пыли, она чувствовала таинственную с ним связь, а когда начертила, п о с т р о и л а этот проклятый пятиугольник - Пантакль, как ей было указано чем-то или кем-то, то эта связь стала еще сильнее. Рита никому не говорила об этом ни Алексу, ни Перову, чувствовала, что не поймут. Не поймет ни Алекс ни Перов. Возможно, это мог бы понять монголоид, но Рита его боялась. Боялась по-настоящему. Боялась его холодного отсутствующего взгляда, гортанной размеренной речи, легкого акцента и мыслей, которые возникали в его присутствии. Никогда в жизни, Рита была в этом уверена, она не заговорит с ним по своей воле. Ни при каких обстоятельствах. Никогда!
После появления монголоида Рита даже спала с кинжалом. На ночь прятала под подушку. В этом было что-то патологическое, но она не могла расстаться с ним ни на минуту. Раньше такие чувства она испытывала только к Алексу и Саввину. "Я схожу с ума," - думала Рита, разглядывая хорошо отполированную поверхность лезвия. Она сжимала рукоятку, тепло чьей-то кости (не человеческой ли?) впитывалось в кожу, распространялось по руке вверх. Ее охватывало возбуждение, очень похожее на возбуждение самки, заметившей самца. "Нет, я схожу с ума. Хотя монголоид уверен в том, что мы нормальны. Даже слишком уверен..." Рита многое бы отдала, чтобы выбросить из памяти последние дни. Хотела забыть их, как кошмарный сон...
Вот и кофейня.
Она толкнула тяжелую дверь и оказалась в прокуренном зале. Народ шумел. Гул голосов обволакивал, усыплял. Резкий приятный запах свежего кофе, наоборот, бодрил. Рита поискала глазами Оленьку. Той нигде не было. Подруга потерялась где-то среди тусовщиков.
- Хай! - вдруг услышала она. Оленька притаилась сзади, стояла у стены с каким-то молодым человеком и, куря, болтала. Рита внутренне нахмурилась. В ее планы не входили новые знакомства. Но делать было нечего. Она подошла к курящей парочке.
- Познакомься, Ритуля, это Андрей. Мы с ним вместе учимся. Он только что приехал из Вильнюса. Представляешь...
- Ну, и как там Вильнюс, стоит? - Рита не расположена была слушать Оленькину трескотню. Наслушается сегодня еще. Надо было спровадить этого Андрея подальше. Она не могла ничего придумать и стала агрессивной. Может быть, это поможет.
- Стоит. Отделяется от Москвы. - Андрей радостно улыбнулся. Все-таки Рита была слишком красива, чтобы на нее обижаться.
Они еще немного поболтали о Литве, о коммунистах и националистах. Потом Андрей, заметив взоры, которые Рита бросала изредка на Оленьку, что-то пробормотал и тихо слинял. Рите показалось, что бормотал он не только извинения. Впрочем, Бог с ним, слинял и ладно.
- Слушай, не могла от него отвязаться, прилип, и все, - похоже, Оленька извинялась. Рита молча кивнула, мол, принимаю твои извинения. Они прошли за занятый Оленькой столик. Взяли кофе. Рита долго думала, как начать разговор. "О чем, вообще, говорить, может, зря я с ней связываюсь? Чем она может помочь? Ничем!" - Рита колебалась, не могла никак решиться.
- Знаешь, зачем я с тобой хотела встретиться? Приехал Тюза! Представляешь, он познакомился в Питере с Ричардом. Ричард - это ихний, то есть, забугорный режиссер. Снимает обалденные фильмы. Я видела. Тюза мне показывал. - Оленька тяжело дышала. Ей не терпелось поделиться новостью. Рита никак не могла понять, зачем она здесь оказалась. Сейчас ей показалось, что посвящать Оленьку в произошедшее просто глупо. И не только глупо, но еще и опасно. Рита совсем забыла, что доверять Оленьке какой бы то ни было секрет нельзя. Только теперь, когда речь зашла о Тюзе, она вспомнила, что Оленька славится недержанием речи. "У нее холодная вода в жопе не держится," - часто говаривал Перов. Оленьку он искренне не любил, но тщательно это скрывал - посвятил в этот секрет только Алекса, а Алекс под большим секретом поведал это Рите. И надо заметить, в какой-то степени Рита Сережку понимала.
- Я хочу позвать вас к себе. И Тюза будет. Расскажет о своей поездке. И, вообще, он забавный. Здорово? - Оленька заглянула Рите в глаза.
- Когда? - спросила Рита. Просто так, чтобы подержать разговор. К Оленьке она не собиралась.
- Ну, дней через десять. Я еще не знаю, когда родители на дачу уедут. Но ты как, согласна?
"Ничего себе - дней через десять! Я не знаю. что завтра будет, а тут дней через десять..." Рита отхлебнула кофе. Совсем про него забыла. Сумка прилипла к бедру, казалось, ласково терлась о ногу. Это было странно.
- Не знаю, надо подумать, - сказала Рита, ощущая, что в сумочке тяжело ворочается этот проклятый кинжал. Наверное, монголоид думает или, что еще хуже, говорит о ней с кем-то. Она уже догадалась, что кинжал - не простой. Именно из-за проклятого Пантакля и возник из зеркал монголоид. Задача была в том, чтобы вернуть, затолкать его обратно в зеркала. Явно - невыполнимая. "Пока," - подумала Рита. "Пока невыполнимая. Алекс придумает. Он все же умница у меня. Настоящий умница"
- Думай быстрее, и скажи, скажи... - Оленька замялась. Видимо, ей не хотелось это говорить, но деваться было некуда. - Скажи Перову, чтобы он пришел. Я вас троих приглашаю.
"А не четверых?" - подумала Рита. Никак не отпускал ее этот чертов монголоид. Зря она сюда пришла, надо было тряхнуть хорошенько ламу, выяснить, что он хочет, для чего сюда явился из чужих пространств. "Впрочем, сейчас лама у Перова, а Перов любопытный - страх. Может быть и выведает что-нибудь." Рита уже с усилием прижимала сумочку к бедру. Сумка дергалась и вырывалась. Оленька уже, похоже. обратила на это внимание. "Надо бежать отсюда, иначе я не знаю, что будет..." - Рита запаниковала. Сумка билась о бедро, словно внутри ворочался кто-то живой. "Нет, этого не может быть. Хотя... Сейчас все может быть". Сильно заболела порезанная рука. Рита почувствовала, как набухает кровью повязка.
- Не знаю, Оленька. Времени совершенно нет. Скоро в театре премьера, репетиций навалом. А Перову передам, что ты просила позвонить.
"Только вряд ли он позвонит. Монголоид сейчас его интересует гораздо больше."
Рита услышала, как треснула кожа. Кинжал вырвался из расползшейся сумочки и, пролетев полметра, ударил в стол. Задрожал, завибрировал, запел, впившись в дерево. Оленька ойкнула, выпучила глаза на страшный ножик. Рита выдернула кинжал и тот удобно лег в ладонь, Рита почувствовала, как по руке поползли горячие мурашки. Кроме этого, она отчетливо почувствовала, что она нужна в другом месте. "Алекс..." - подумала она. "Нет, Перов!" - кинжал дрогнул в ее руке, зашевелился. Рита быстро сунула его под плащ. Вот еще забота - надо придумать, как донести его домой. Сумочка приказала долго жить.
- Что это было? - Оленька вытянула шею, глаза ее загорелись.
Рита вытащила кинжал, продемонстрировала Оленьке рукоятку с надписью. Оленька долго шевелила губами, наконец, перевела: "КРОВЬ и ЧЕСТЬ".
- Кровь и Честь... Что это значит, Рита? Почему он воткнулся в стол? Как это?
Рита растерянно молчала. На них уже обращали внимание.
"Не нужно было показывать кинжал вообще. Теперь навертит чего-нибудь. Ляпнет кому-то, разбирайся потом с монголоидом. Но как он чувствует их! И меня, наверное, тоже..."
Она встала, сунула проклятый кинжал в карман плаща и на ходу сказала: - Ладно, Оленька, ладно. Звони, мы придем. И Тюзу зови. Интересно будет.
- А про Сережку не забыла?
- Нет, нет, не забыла. Передам, передам...
Перепуганная насмерть, она быстро, почти бегом выскочила из кофейни.

Ребров проснулся в прекрасном настроении. Ночь прошла и он стал еще ближе к Питеру. Еще ближе к своему триумфу. В том, что он стяжает великую славу в этом городе на Неве, он не сомневался. Юрец обо всем договорился, а уж если он берется за какой-нибудь проект, то он успешно воплощается в жизнь. Итак, вперед, Бодхисаттва, вперед. Он скатился с верхней полки и отправился в туалет. Там, как всегда, была очередь. Крючок-Шурик терпеливо дождался, пока помещение освободится и шагнул в вонючий железнодорожный сортир. Облегчился и умылся. Почистил зубы, ополоснул лицо и тщательно причесался.
Но за всеми этими неизбежными утренними физиологическими процедурами его не покидала мысль о предстоящих в Питере концертах. Он думал о них настолько долго, что ему уже начинало временами казаться, что он уже отыграл свое и осталось пожинать лавры. "Если все будет путем, можно будет слинять в Питер навсегда. В Сибири меня все же понимает не так уж много народу, а вот в Питере..." Он внимательно взглянул на себя в мутное зеркало и долго стоял, вглядываясь в свое лицо.
"А что, лицо нетривиальное, мужественное и с печатью гения. Я ведь русский скоморох", - размышлял он, автоматически подтягивая штаны из малинового вельвета. Бубенчики, вшитые у колен, зазвенели, запели и на душе стало легче. Его перестало циклить на предстоящих концертах. Лучше подумать, что будет потом.
"А потом много чего будет!" - он скорчил в зеркало забавную рожу и, еще раз подтянув сразу зазвеневшие штаны, вышел из сортира.
Теперь завтрак.
Он извлек из пакета, который ему сунула Ирка, обязательную железнодорожную курицу, пару крутых яиц и соль. Быстренько умял яйца (он охеренно любил вареные яйца, мог съесть их с десяток, даже без соли). Итак, он слопал два яйца, раздербанил курицу, запеченную в духовке, и сыто откинулся на стенку купе, довольно жмуря глаза. "Так, еще бы чайку и тогда совсем будет тип-топ."
Он достал из кармана рубль и отправился к проводникам. Ирония судьбы - когда началась перестройка, то она коснулась всех сфер в стране. Так, одним из ее признаков было то, что проводники перестали готовить чай для пассажиров. Особенно это касалось плацкартных вагонов. Ну, не совсем, конечно перестали. Титан-то они грели и можно было этой полукипяченой водой запарить свою собственную заварку. Ребров, хотя и любил чай, но в лихорадке сборов забыл об этом. Ирка же была, видимо, уверена, что чай он взял сам. Вот блин, непруха-то какая! Придется пилить на поклон к проводницам. Шурик вообще не очень легко сходился с обычными, несистемными людьми, но поскольку чаю хотелось очень сильно, то тут на него должно бы снизойти вдохновение.
Он подошел к купе проводников. Дверь была закрыта. Он подергал ручку. Ноль эмоций. Закрыто. Тогда он сплюнул и довольно настойчиво постучал. Дверь открылась не сразу. Пришлось еще разок постучать, но уже более нагло. Наконец за дверью кто-то завозился и дверь медленно отъехала в сторону. Взору Реброва предстала довольно помятая толстая проводница. Не старая, но уже и не молодая. Она увидела его и вдруг, закинув руки за голову, томно потянулась. Под форменной рубашкой вспучились довольно аппетитные сиськи.
"Пьяна в дым," - поставил диагноз Ребров.
От проводницы действительно сильно несло спиртным. Она еще раз потянулась, нахально тыча ему в глаза своими грудями и заплетающимся языком спросила: "Мальчик, т-т-ты кто? Как т-т-тебя зовут?" Ребров ответил. Она прикрыла глаза: - "Чего надо то, а?"
- Да вот чаю не нальете? - скромно сказал Шурик, пялясь на ее роскошную грудь.
- Для мальчика у меня все найдется. Это ты в Красноярске садился с гитарой, да?
"Чего ей надо? - подумал Ребров и снова спросил: - Так как насчет чайку?"
- А как насчет того, чтобы водочки? Споешь, получишь водку и еще кое-что вдобавок.
"Это как?" - хотел спросить Ребров, но вовремя одумался. Сообразил, что к чему. "Слава Богу, что промолчал, а то ведь могла принять и за дебила." Он вернулся в свое купе и взял гитару ("Станок с неизвестным количеством струн"). "Водку пить не буду, спою, трахнусь, а водку побоку", - предвкушая неплохое удовольствие, подумал он.
Но Людка, как звали проводницу, оказалась ушлой. Незаметно Ребров напился. Только он споет песню, как Людка подносит ему полстакана водяры. Только споет, раз - и еще пол-стакана.
- О-о-ой, вздрогнем, день рождения у меня завтра, - приговаривала она, теребя пуговку рубашки там, где была видна соблазнительная ложбинка.
- Хорошо мальчик поет, мне нравится... - пробормотала она, когда он допел свою коронную - "Время царей".
- Сыграй еще, - жарко прошептала в ухо.
- Не, я уже нахерачился, под кайфом не пою. Давай лучше делом займемся.
- Давай, - просто сказала проводница и стала раком. Ребров, шатаясь, подошел, взял ее за бедра и задрал юбку. "Е-мое, она ж без трусов, и когда успела? Не иначе тогда, когда я за гитарой ходил... Ладно, попец - ништяк, потянет. Лишь бы встал..." Но сомнения оказались напрасны, несмотря на изрядное количество водки, член встал, и, как выяснилось в дальнейшем, стоял как никогда.
Ребров имел ее грубо и бескомпромиссно.
Засаживал, как говорится, по самые грузила.
- За сиськи не хватай, пуговицы оторвешь, а мне еще сегодня работать, - приговаривала Людка, перемежая слова со страстными и протяжными стонами, заставляя его трудиться над ее вульвой все напряженней и напряженней.
Ребров ритмично вставлял и вставлял в нее член, размышляя между делом о причудливости простонародного сознания. Нет, если эта яркая представительница рабочего люда так восприняла его песни, то он вдвойне гений. До этого момента судьба ни разу не сталкивала его столь близко с пролетариями. Нельзя сказать, что Ребров их не любил, просто он их немного побаивался. Когда не знаешь среду, в которой они обитают, очень легко попасть впросак. Или на кулачки нарваться.
- А вот сегодня я получил пизды, - легко скаламбурил он и понял, что то, что с ним сейчас происходит и есть истинное признание народа."Вот, блядь, я еще и пластинку могу выпустить. И не одну. На всю страну буду известен. Куда там Градскому-Ленинградскому. Да и тексты у меня покруче, чем у Бродского-Бутербродского..." - размышлял он, впихивая в нее свой мощный прибор, постепенно ускоряясь, потому как его партнерша уже обмякла под ним, вульва ее влажно и горячо сокращалась в агонии любви, выпуская соки. Проводница громко стонала.
"Чего-то я кончить не могу. Наверное, с перепоя. Как я так нахуярился?" Тут он как-то нелогично подумал о предстоящем концерте, представил, как рок-девицы будут пысать кипятком и бросать свои трусики ему на сцену, словно Фрэнку Заппе и вдруг моментально кончил. Проводница встала, одернула юбку и неожиданно трезвым голосом сказала, поправляя прическу: "Конкретно ты меня отъеб."
- Легко! - ответил Ребров, взял гитару и пошел спать.
Ехать до Питера оставалось сутки.

Лама внимательно следил за тем, как Алекс берет у Риты кулон с лунным камнем. Голубые глаза его ничего не выражали. Вот он протянул руку. Алекс молча вложил в нее камень. Рука сжалась в кулак, цепочка безвольно свисала между пальцев. Монголоид поднес кулак к губам и беззвучно пробормотал какое-то заклинание. Кивнул, положил кулон на стол рядом с зеркальной призмой.
Можно начинать действо.
- Александр, - произнес лама грустно, - приди и возьми свое, отдав мне мое.
Рита недоуменно взглянула на монголоида, но Алекс незаметно ткнул ее в бок и, скорчив забавную рожу, добавил: "Ребров, ты наш. Ты сделаешь это. Ты придешь и отдашь мне мое". Монголоид зажег свечу. Зеркала замигали.
Началось...

Рита лежала на двуспальной кровати, широко раскинув ноги в черных чулках. Юбка ее была задрана до пояса, грудь сосками рвалась сквозь прозрачную кофточку. "Стерва, не носит лифчика," - подумал он и медленно сделал шаг вперед. Потом еще два шага. Потом еще. Глаза Риты были закрыты, губы разжались в предвкушении, между ними блестела белая полоска зубов. В руках она держала большую красную розу. На лепестках он заметил прозрачные капли воды. "Романтично. Очень." Он сделал еще шаг вперед. Рита пошевелилась, губы ее дрогнули, казалось, она что-то тихо шепчет, тихо-тихо, призывно и томно...
Яркой полоской светилась белая кожа выше чулка. Красная роза наполняла ароматом пространство вокруг. Он сделал еще шаг и остановился."Она чувствует меня, красивая стерва." Но торопиться не следовало, еще не вечер. Еще не вечер. Осторожно, словно боясь вывести ее из томного транса, он окинул взглядом женщину, лежащую на широкой кровати. Роза высоко вздымалась на ее груди, руками она осторожно проводила по лепесткам. Запах цветка, смешиваясь с запахом женского тела, стоял одуряющий. Комнату наполняли сумерки. В этом было нечто волнующее, заставляющее кровь быстрее бежать по артериям и венам трепещущего от предвкушения тела. "Не торопись, не торопись, - заклинал он себя, - она еще не готова, но она ждет."
Веки Риты дрогнули, она хотела открыть глаза. "Не надо, не надо. Ты откроешь их потом, когда я буду рядом, когда я нежно проведу рукой по твоиму лицу. Вот тогда ты откроешь глаза." Он дрожал, не в силах вынести переполнявшую его мощь. Тело тряслось как лихорадке. Запах волнами накатывал на него, заставляя сжиматься мускулы, заставляя кожу покрываться мелкими пупырышками. Он чувствовал, что еще немного и он не сможет больше сдерживаться - бросится на эту красивую стерву и сомнет, растерзает ее в пароксизме жесткого любовного игрища. Рита вздохнула и пошевелилась. Груди ее упруго вздрогнули, верхняя пуговка прозрачной кофточки расстегнулась сама собой, мелькнул белый, манящий участок кожи. Роза скатилась на покрывало, капли воды мигом слетели с лепестков, разлетелись в блестящую стеклянную пыль. Губы Риты раскрылись шире, он видел, как между ними вздрагивает кончик ее языка, смачивая их слюной желания, такие блестящие и ярко-красные. Наконец, она сильно вздрогнула, локти ее уперлись в кровать. Она приподнялась на них, вторая пуговка отлетела сама собой, третью она расстегнула уже своею рукою, так и не открывая глаз. Груди ее выскочили из тесной кофточки и уставились на него маленькими вишневыми сосками. "Норвежской саги ты отблеск льдистый и твой сосочек как лепесточек," вспомнилась ему строка из далекого туманного прошлого, смазанного сейчас волной желания.
Он рванулся к ней, не в силах больше сдерживаться, сильной рукой резко рванул ее трусики. Они распались на два лоскутка, приокрыв нежный черный шелковый треугольник. Ласково, но сильно он сдавил ее грудь, она вздрогнула и напряглась, ее веки дрогнули и ее нежные влажные губы раскрылись ему. "Не бойся, я не сделаю тебе больно," - хотел прошептать он, но слова застряли на губах. Он как бы противоречил себе. Ему хотелось сжать ее тело, кусать, рвать нежную, упругую плоть, но он не мог. Не мог пока. Пока не настало еще время такой откровенной любви. "Сейчас я буду ласкать тебя, забыв, как в мечтах разрывал тебя на части". Вот что хотел сказать он ее мягким шепотом, но захлебнулся и приник к соскам, желая раствориться в ней полностью, до конца.
Тела их приникли к друг другу. Горячие волны стремились по ним, требуя от сердец биться в унисон, биться в едином всепоглощающем ритме. Он решил, что настало время решительных действий, сжал ее в объятиях и руками провел по ягодицам, стремясь к заветной промежности. Он был захлестнут вожделением. Накрыт с головой. И не в силах больше сдерживать это гигантское вожделение, он навалился на нее всем телом и резко рванулся в Ритины горячие влажные трепещущие в ожидании глубины.
Теперь они двигались в едином ритме, тела их покрылись горячим потом бешеного совокупления. Рита извивалась под тяжестью его тела, всхлипывая от наслаждения. Он же рычал и всхрапывал, словно неудержимое дикое животное. Бедра его ощущали черный нейлон ее чулок и это еще больше возбуждало. Спина его покрылась красными кровавыми полосами - она вонзала в него свои ногти - так алмаз режет стекло. Кожа их тел слипалась, мышцы сокращались, подчиняясь биохимическим реакциям, вызванным разразившейся гормональной бурей настоящей неподдельной любви. Он хотел дождаться ее оргазма и поэтому слегка умерил свой пыл. Теперь они трахались мягко и нежно, словно старые любовники, занятые постоянными поисками того, как доставить своему партнеру большее наслаждение. Когда же он почувствовал, что силы на исходе и он вот-вот сорвется в бездну оргазма, они сменили позу. Сорвав с Риты воздушную прозрачную кофточку, он видел теперь ее узкие плечи и тонкие лопатки, обтянутые гладкой молочно-белой атласной кожей. Он приник животом к ее ягодицам и обхватил руками полные груди.
Рита вскрикнула. Он замедлил ритм, переместил руки на ее бедра и сразу вдруг почувствовал, что она кончает. Тело ее содрогалось, она плакала и кричала. Долгожданный, столь оттягиваемый им момент приближался. Когда Ритин оргазм достиг своего апогея, он вышел из нее, перевернул на спину и снова погрузился в ее пышущие жаром недра. Сильными толчками он входил в нее и выходил, вздрагивая от наслаждения. Рита уже полностью потеряла контроль над собой, над своим сознанием. Она билась под ним, погруженная в горячечный экстаз слияния их потных тел, крича и требуя: "Еще, еще! Тварь! Животное! Еще!"
Наконец, Вселенная, постепенно концентрирующаяся в его члене, раскололась, лопнула и спермой излилась в мокрую Ритину внутренность, заставляя его и ее сердца биться с бешенной скоростью, а мышцы судорожно сокращаться. Он все еще находился в ней, чувствуя, как сперма миллионами новых жизней впитывается в ее тело, насыщая его необыкновенной силой и огромной неземной энергией. Он приник к ее губам и прошептал: "Моя, ты теперь моя..."
Роза пахла так сильно, что сводила с ума.

Вайцеховский уже полчаса мастурбировал в ванне. В его воспаленном мозгу проносились четкие, резко очерченные эротические видения. Полуобнаженное Ритино тело, матовая кожа - там, где кончаются черные, невообразимо сексуальные чулки, лоскутки Ритиных трусиков, пропитанные влагой желания и полные упругие груди под розовой прозрачной кофточкой. "Стерва, не носит лифчика." Мысль билась в раскаленном черепе, не давая удовлетворения. "Стерва," - подумал он со вздохом и переключился на ее ноги. Стройные точеные ножки в черных нейлоновых чулках. Нейлон - как вторая кожа, гладкая, холодная. Круглые, невыразимо красивые колени. Мысленно его взгляд перемещался все выше и выше. Вот он срывает с нее трусы, скользит ладонями по ее твердым ягодицам и, наконец, добирается до заветной, пахнущей розовым маслом вульвы.
Представляя все это, он погрузил свой стоящий колом член в горячую воду. Так он вошел в нее.Вайцеховский дрочил, сжимая зубы от возбуждения. Тело его выделяло обильный пот, который тут же растворялся в воде. Вайцеховский же растворялся в Рите.
С ней ему не повезло. Вообще-то он не страдал от невнимания женщин, некоторые даже вешались на него, но он желал сейчас одну единственную и неповторимую Котову. Он встретился с ней под Новый Год на тусовке у Оленьки Федорчук, гордившейся своей затянувшейся девственностью. "Рита," - просто сказала она и протянула ему руку ладонью вниз. Вроде как для поцелуя. Вайцеховский не был дураком и руку просто пожал. Но именно с той поры он потерял интерес к своим девкам. Ему нужна была Рита и только она. Она же не обращала на него никакого внимания, только смеялась. Еще бы, Рита была умная, у нее был Алекс и ей нравилась группа "Гражданская оборона". Продвинутая телка... Вайцеховский был зол и невесел.
Он хотел ее, она его - нет.
Левой рукой он сжал яйца. Сейчас он представил себя сзади. Он так энергично входит в нее, что яички бьются о ее лобок, придавая совкуплению необходимую перчинку. "Ты - стерва, - выдохнул он, - и ты моя..." Он представил, как сжимает ее соски и как она кричит от боли и наслаждения сразу. Как она рвется из его рук, не желая больше совокупления в этой звериной позе. "Только так, только так!"
Вайцеховский устал. Чувства бродили и переполняли его душу словно дрожевое тесто. "Как бы мы смотрелись вместе. Мы подходим друг другу, мы разные, но мы являем собой одно и тоже. Мы реверс и аверс страстной горячей ебли. О-о-о!" И тут же его настроение вдруг резко сменилось. "Она брезгует мной. Я ведь еврей и, возможно, что именно поэтому стерва брезгует мной." Вайцеховский скривился,он уже ненавидел ее, ненавидел мощно и неумолимо. "Стерва. Арийская стерва", - неожиданно мелькнуло в голове. Возможно, это было озарение, но он так и не понял, что был почти недалек от истины. Но нюансы ритиной нынешней жизни были ему неизвестны и мысль пропала, исчезла, не оставив даже надежды на будущее.
Он сосредоточился на акте.
Крепко сжимая свой член, Вайцеховский ускорил движения. Вода ласкала его, словно женщина. Он почувствовал, что скоро кончит. Как было бы приятно кончить в нее, а не в воду. Но к сожалению... "К черту все сожаления, хер с ним, что я еврей. Я конча-а-аю..." Вайцеховский напрягся и наполовину извлек свое тело из воды. Теперь он опирался на пятки и затылок, с тела стекала вода. Сперма изверглась неожиданно и бело-желтыми соплями разлилась по животу. Он немедленно начал втирать ее в кожу. Это энергия, это жизнь. "Моя сперма в ее влагалище, она медленно течет, течет прямо в матку, впитывается в стенки, проникает в кровь. Я теперь достану эту пизду даже на другом конце Земли. Кайфы!"
Ритм заворожил Вайцеховского. Он втирал сперму, пока кожа не покраснела под его длинными музыкальными пальцами. После этого он встал и взглянул на себя в зеркало. Как всегда, после акта Вайцеховский почувствовал себя опустошенным. Он взял полотенце и насухо вытерся, потом еще раз взглянул в зеркало. Под глазами залегли темные круги удовлетворения.
"Ты моя. Ты будешь моя - он смахнул испарину, проступившую на лбу, - Пока что - так, а потом будешь моя по-настоящему."
Затем он причесался и вышел из ванной прочь.

Они сидели вчетвером за столом, на котором был построен КОРИДОР. Алекс и Перов уже начали привыкать к быстрой смене видений, проносившихся в большом зеркале, все-таки видят они это не в первый раз, как и Рита. Монголоид сидел молча, только губы его еле заметно шевелились в самых интересных местах. То, что проносилось в зеркале, Рите, разумеется, не понравилось. Очень сильно не понравилось. Ей было трудно что-либо разобрать в, казалось, хаотичной смене мутных, смазанных образов, но себя она несомненно узнала. Узнала она также и Реброва. Периодически возникал и ее недавний новый знакомый - Вайцеховский. Потом что-то произошло и остался один Олег, вода и кровавые отблески гитарных струн. "Время бубенцов" - билась в голове строчка из песни Крюка. Потом она увидела себя и Вайцеховского вместе. Ей стало противно и стыдно.
Где-то в КОРИДОРЕ снова замельтешило лицо Реброва, монголоид призывно махал ему рукой, и когда лицо рок-скомороха обернулось к ним меж сексуальных грез Вайцеховского, лама молча и отрешенно ткнул кинжалом, зажатым в сильной руке прямо туда, в его лицо, которое сразу же наполнилось страхом пополам с болью и отпрянуло вглубь.
- Все, он теперь наш, - произнес лама спокойно и положил кинжал на стол рядом с Ритой.
Она же сидела и ломала голову, когда все это случится на самом деле, ощущая на своем теле потные похотливые ладони Вайцеховского. Лишь когда она увидела мутную белую сперму, расплескавшуюся по его животу, только тогда все поняла. Ее затошнило от отвращения. Лунный камень постепенно порозовел. В этот момент лама привстал, внимательно вглядываясь в зеркало, в котором Ребров периодически замещался Вайцеховским. Оно неожиданно еще больше помутнело и лицо Крючка-Шурика пошло трещинами. выглядело это так, словно кто-то накинул на него легкую паутинку. Лама неожиданно протянул руку к свече, очевидно, пытаясь ее затушить. Лунный камень светился теперь уже рубиновым цветом. В этот самый момент зеркало неожиданно треснуло, оплавленные осколки разлетелись по всей комнате. Алекс не успел уклониться и один из осколков попал ему прямо в лицо, сильно поранив щеку.
Перов в это время, зажмурившись, ошалело крутил головой. Он неожиданно почувствовал под своими руками пухлый том, вернее не том - тетрадь. Приоткрыл один глаз и тут же понял - сработало. Контакт был. Был! Но что-то пошло не так. Он начал судорожно ощупывать покоробившийся коленкор обложки, но в это мгновение монголоид что-то быстро произнес по-немецки, ветер ахнул в форточку и лунный камень начал мигать, словно стробоскоп. Рубиновые вспышки с полусекундным интервалом освещали комнату, присутствующие в ней забавно дергались, пытаясь сделать что-то. Что-то, что могло бы привести в норму процесс, спасти положение. Тщетно, второе зеркальце также начало вращаться, разбрызгивая вокруг отраженное лицо Риты, Реброва и Вайцеховского. "Сюрреализм - подумал Перов. - Ритуле плохо придется..."
- Schmutzeck jude, - вскрикнул лама и вскочил на ноги, продолжая тянуться к горящей свече.
- Nieder! - загремело вокруг само Пространство. Рите показалось, что знакомое немецкое слово произнес сам дьявол. Поры интенсивно отдавали пот переживаний и страха коже, ладони вдруг стали мокрыми и вялыми. Она почувствовала резь внизу живота. Свечение камня набирало интенсивность, он стал темно-вишневым. Рите стало страшно. Очень.
Ситуация явно выходила из-под контроля.
- Погаси, - всхрипнул монголоид, - КОРИДОР рушится...
Перов среагировал моментально. Хлопнул тетрадью по пламени, но, похоже, поздно. Два маленьких зеркальца, установленные под углом в сорок пять градусов к большому, которого больше не существовало, начали подергиваться серебристой дымкой.
Рита неожиданно вскочила и бросилась в ванную. Поздно. Алекс заметил, как потемнели в шаге ее джинсы, она остановилась, некрасиво раздвинув ноги, словно ее только что выдернули из воспаленных фантазий Вайцеховского. В некотором роде так оно и было. На линолеум закапала темная кровь.
Лама бросился к ней и схватил за плечи.
- Смотри мне в глаза! - сурово закричал он. Рита молча мотала головой, пытаясь вырваться из его цепких пальцев.
- Смотри в глаза! - монголоид хлестнул ее ладонью по щеке, Рита всхлипнула и уставилась в его расширенные зрачки. Глаза ламы засияли, радужная оболочка приобрела синеватый оттенок, с каждой секундой становясь все ярче. Рита обмякла в его руках, глаза ее постепенно закрылись. Он снова ударил ее по щеке. Она раскрыла глаза, зрачки ее были расширены до невозможности.
- Смотри внимательно, - неожиданно спокойно сказал лама и обхватил ее голову руками. Рита растворялась в бездонной черноте его зрачков, обрамленных синим. Синева глаз мучила ее, она все еще пыталась избавиться от цепких рук монголоида, кровь все капала и капала. "Колдовство - подумала она. - На этот раз ничего не выйдет. Я умру..."
- Не сейчас, - лама словно читал ее мысли. Ее охватил невыразимый ужас. Взгляд ламы выжигал ее дотла, делал пустой и не оставлял надежды на то, что она когда-нибудь сможет заполнить эту буквально космическую ппустоту души, только что вычерпанной до дна. Внезапно в его расширенных, наполненных болью зрачках появились рубиновые точки. Рита напряглась, боль внизу живота стала совершенно невыносимой. Внезапно монголоид издал странный горловой звук и сильно ткнул ее вытянутыми пальцами ладони под левую грудь. В сердце впилась невидимая игла, Рита шумно выдохнула, попыталась вдохнуть, но легкие сжались, отказываясь принять в себя воздух. Ноги ее подкосились, она повисла на руках ламы. Кровь моментально свернулась.

Лама осторожно взял ее на руки и положил на диван.
- Сейчас она уснет. Будет спать сутки. Проклятье, мы чуть не упустили ее. - Он извлек из кармана куртки маленький сверток и протянул его Алексу.
- Мы с ним, - монголоид кивнул на Перова, - сейчас уйдем, Завари эти травы и дай ей выпить, когда проснется.
- Я не согласен. Я считаю, что нужно вызвать "скорую" и отправить ее в больницу. Магия магией, но потерять столько крови... - Сергей кивнул на лужу крови на полу возле стола.
- Врачи здесь не помогут. Ты не поймешь, почему. Она чуть не ушла к проклятому еврею. Он должен умереть.
Перов вздрогнул. На его взгляд, выходило слишком много смертей.
- Ради чего это? - Сергей упрямо пытался коснуться вещей, которые монголоид недавно выяснял с Алексом.
- Иначе уйдет она. - Лама театральным жестом указал на Риту.
Она находилась в трансе, лицо ее было белым-белым - ни кровинки, губы посерели. Иногда, во сне, она вздрагивала.
Лама взял лунный камень и внимательно его рассмотрел.
- Цел, - удовлетворенно произнес он и осторожно спрятал его в карман. Взял волчок, долго его разглядывал, потом поставил его на стол и запустил. Волчок крутился долго, Алексу показалось, что прошла вечность, прежде чем тот остановился. Он почти просек все, что происходит и, если это так, то волчок больше не понадобится. Неожиданно в ту же секунду монголоид коротко взглянул на него. Зрачки голубых глаз сжались в булавочные головки. Дыхание у Алекса перехватило. "Читает мысли, гад. Да, попали мы в переплет. Для чего она им нужна?"
Лама осторожно взял волчок и протянул Алексу.
- Ты знаешь, что с ним делать. - сказал он. Гортанный акцент усилился, видимо, лама сильно устал. - Пойдем, - обратился он к Перову. - Я попытаюсь тебе все объяснить.
Перов с неохотой подчинился. Похоже, монголоид его подавлял напрочь.
- И все-таки я остаюсь при своем мнении, - тихо сказал он Алексу в коридоре, когда лама вышел на лестничную площадку. - Ты смотри, с травами поосторожнее. Не отравилась бы...
Дверь захлопнулась. Алекс прошел на кухню, сжимая в вспотевших руках волчок. Он понял, что ему предстояло сделать."Он должен умереть, сказал проклятый лама. Умереть..." Как это сделать, он теперь знал.
Алекс закурил и повертел в руках чертов волчок. Еще день назад монголоид нанес на картоне странные, непонятные непосвященному значки. Крутящийся волчок что-то такое делает с массой, помогает перемещать по КОРИДОРУ. И если контакт установлен с каким либо биологическим телом, то стоит только коснуться изображения в основном зеркале КОРИДОРА, как все - каюк. В случае с Ребровым лама коснулся головы. "Что ожидает теперь этого человека? - подумал Алекс и нервно затянулся. - Явно ничего хорошего". Неприятно ощущать себя соучастником убийства, пусть даже бескровного, вроде как бесконтактного, но самого натурального убийства. В случае с Вайцеховским он поступит точно так же, как монголоид - коснется острием лезвия эсэсовского (или Ритиного?) кинжала головы идиота, которому вздумалось в тот момент подрочить в ванне. "Сам виноват, - пытался оправдаться перед собой Алекс - А кто? Я, что ли? Ритка на него ноль внимания, а он все ужом вокруг нее. Мало ему своих девок, так Рита ему понадобилась."
Алекс бросил в раковину сигарету и запустил волчок. "Интересно, а маленькая юла подошла бы?" Волчок крутился и крутился, а Алекс молча сидел и смотрел на него. На душе было муторно. Наконец, он не выдержал, плюнул на свои тяжкие думы и отправился соскабливать с пола Ритину кровь. Занимаясь этим малоприятным делом, он регулярно косился в сторону спящей. Проверял. Казалось, она находится в летаргическом сне - грудь не вздымалась, но она все же дышала. Еле слышно. Нос заострился, губы бледные. Ритка была похожа на мертвую. "А могла бы и умереть, если бы не монголоид, - Алекс поежился.
- Впрочем, если бы не монголоид, то ничего бы и не было". Он со злостью продолжал оттирать ржавые пятна крови с линолеума.
Постепенно работа его успокоила. Он тщательно, с порошком, вымыл пол, протер его насухо и с наслаждением выкурил две сигареты. Потом пошел заваривать травы. Лама не сказал как их нужно пить - горячий настой или холодный. Очевидно, разницы особой не было, иначе бы монголоид обязательно об этом упомянул. Алексу давно уже казалось, что монголоид не способен забывать и ошибаться, Он действовал, да и говорил словно автомат, подключенный к невидимой энергетической сети.
Чайник закипел быстро. Алекс бросил в маленькую кастрюльку пригоршню травяной смеси и залил кипятком. "Надо ее запарить" - подумал он и поставил кастрюльку на слабый огонь. Немедленно потянуло страшной вонью. "Господи, что же это за зелье я варю? Да, тибетская медицина - это вам не футы-нуты..." Алекс открыл форточку. Зелье пучилось на огне, источая невыносимое терпкое зловоние. "Окно открывать не буду - решил Алекс. - Потерпим..." Мысли его возвратились к зеркальному коридору. "Простая система зеркал с точечным источником света, но какой эффект! Возможность перемещать тела во времени и пространстве, возможность влиять на события прошлого и настоящего - это что-то!" Алекс понимал, что его дилетантские рассуждения вполне могут оказаться несусветной чушью и все-таки...
Вонь постепенно уменьшилась, возможно, травы отдали всю свою силу настою "Интересно было бы попробовать" - Алекс немного поразмыслил и пришел к выводу, что всевидящий лама обязательно бы предупредил, что настой предназначен только для Риты и сделал пару глотков. Поначалу он ничего не почувствовал, только обжегся. Затем начали твориться странные вещи. Тело его постепенно становилось все легче и легче, хотя это могло ему и просто казаться, но Алекс уже давно запутался в своих субъективных ощущениях и не понимал, что ему кажется, а что происходит на самом деле. Затем в ушах экспериментатора раздался тихий звон и внезапно стена, отделяющая кухню от комнаты, стала прозрачной. Тело было настолько легким, что, казалось, могло взлететь и повиснуть под потолком. Честно говоря, если бы это произошло, Алекс нисколько бы не удивился. Сквозь исчезнувшую стену была видна спящая Рита, окутанная розовым дымчатым ореолом. "Аура" - догадался Алекс и опять нисколько не удивился. "Розовая - потому, что она больна. Либо болен я". Каким-то далеким участком мозга Алекс понимал, что принял сильное наркотическое средство. Топология окружающего пространства изменилась и теперь все представлялось ему как в кривом зеркале. Изменился масштаб расстояний. Голова кружилась, в ушах стоял непрерывный звон. "Не много ли я выпил?" - задумался на мгновение Алекс, но тут же забыл обо всем. По столу начали перемещаться стаканы, в голову вонзились острые иглы, буравящие мозг. "Очевидно, эти травы не терпят сомнений. Надо просто быть непреклонным и решительным."
Непреклонно и решительно он взял стакан с тибетским напитком забвения, сделал шаг, другой и, убедившись, что вполне может стоять на ногах, направился в комнату, добрался до дивана, на котором лежала Рита и дрожащей рукой принялся поить ее. Затем, когда она, допив до конца отвар, тяжело вздохнула и повернулась на бок, Алекс еле добрел до ковра, лежащего в центре комнаты и, как подкошенный, рухнул. Заснул, словно провалился в бездонный колодец. Никакие сны ему не снились.

- Успокойтесь, Сергей Николаевич, вашей подруге ничего не грозит.
Акцент ламы был забавным и не забавным одновременно. Он придавал его словам незавершенность и в то же время какую-то однозначную конкретность.
- Меры приняты. Несколько лет назад мы имели похожую проблему с самой Евой.
- А как отреагировал Адам? - решил пошутить Перов.
- А Адам так ничего и не узнал. Незачем было беспокоить занятого человека. У него и так были неприятности на Востоке.
Перов быстро проанализировал и разинул рот: "Адам - Адольф, Ева - Браун" - мелькнуло в голове. "Вот черт, мы влипли в большую неприятность..." Монголоид меж тем продолжал что-то говорить, Сергей уловил только последнюю фразу: "Мы успели принять меры. Дело закончилось только Варшавой. Но вам это неинтересно, мой друг. А вот то, что мы предпримем здесь, касается впрямую и вас. С Ребровым, я надеюсь, покончено. Еврей сыграл тут нам на руку. Вся энергия его ненависти и несанкционированного хозяйкой Крови желания трансформирована и отдана скомороху. Если же что-либо пойдет не так, мы это подкорректируем. Лишь бы вы, гуманист вы наш нежный, не лезли не в свое дело. СИЛЫ не любят слабых. Предупреждаю, что меры можно принять и относительно вас. Если вы приняли участие в акции, то не ведите себя как слюнтяй. Не мечитесь из стороны в сторону. Примите Смерть как данность."
- Смерть как данность? - переспросил Перов. В животе у него стало неприятно и холодно. Боль постепенно добралась до яиц и начала перетекать в промежность. Монголоид произнес это так просто и так отрешенно. Так законченно.
"Черт бы его взял с его отрешенностью. Как я могу принять смерть. Я еще не пожил. Вернее, это я считаю, что пожил недостаточно. У кого-то может быть и другое мнение", - Мысль была настолько не похожей на то, что обычно приходило в голову Перову, когда он думал о неизбежности своего конца, что он расхохотался.
- Вы смеетесь, мой молодой друг, значит, вы все поняли. И смею надеяться, поняли правильно. Что же касается еврея, то давайте обсудим, что мы с вами троими можем предпринять в отношении этого похотливого мерзавца. Из-за него даже погода испортилась.
- Из-за него? - спросил Перов.
- Ja, naturlih, - ответил монголоид. Немецкие слова в его устах прозвучали смешно, но вместе с тем и несколько зловеще.
- Само небо не выдержало страданий вашей подруги, нашего kamerad'а. Видите, идет дождь, что довольно необычно для этой местности и этого времени года?
Перов вздрогнул. Он и не заметил, как пошел мелкий грустный дождь пополам со снегом.
- Ничего. Это ненадолго. Мы это исправим. И скоро появится солнце. Ярило Крючка. - Монголоид произнес последние слова с преувеличенным акцентом, от чего это прозвучало настолько издевательски, что Перов понял, что у Шурика шансов нет. Ему - кранты...
"Одним трупом, по-моему, дело не кончится. Да и то, не факт, что Ребров, уже того, или будет - труп. Как-то неочевидно все. Мне - мое, себе - свое. Зеркала не соврут, ничего относительно гребанного барда я там не видел. Может быть, Ритка просветит попозже, может быть, Ребров тоже на ней зациклился? Зациклился сексуально... Только вот когда он ее мог зацепить? На квартирниках она не была. Не жалует она такое самодеятельное творчество. Вот же проблема! Если задуматься глубоко, то мне его, Шурика нашего глупого, вовсе и не жаль. Пусть там в своих травяных Земляничных Полях собирает ромашки и воспевает тяжелые стотонные грузовики", - припомнил он одну совершенно шизовую песенку Крючка.
- Сексуальная неумеренность свидетельствует о том, что истинное сознание полностью искалечено, как, впрочем, и тело. Могу пояснить: дело в том, что акт любви предназначен для инициации жизни. Столь обильное сливание спермы в нутро первой попавшейся девки просто свидетельствует о том, что вы скидываете в мусорный контейнер свой генетический мусор. Мусор мелких габаритов, так сказать.
- Мусор мелких габаритов... - повторил Перов. Мысль его не поразила. Сам он никогда не любил и пользовался женщинами, западавшими на него, неохотно. В силу своей скромности и нерешительности просто никогда не мог понять, уловить тот момент, когда это можно. "Мусор мелких габаритов... А что есть мусор крупных габаритов?" - подумал он, но задавать этот вопрос ламе не стал. Понял, что в эту категорию ОНИ давно поместили Реброва и скоро поместят Вайцеховского. Видимо, Ритуля была очень, очень нужна, если из-за нее льется кровь, сперма и дождь.
- Кстати, как обстоит дело с сексом у женской части вашего движения РОК? - неожиданно спросил монголоид.
Перов растерялся. Зигзаги мысли его собеседника уже не поражали, просто трудно было реагировать. Из-за этого в их разговоре то и дело возникали длинные паузы. Вот и сейчас повисла одна из них.
- С женской частью тусовки? - переспросил Перов и удивился. Он об этом никогда не задумывался.
- Да, особенно у тех, кто пропагандирует ваши ценности в песнях. Поет, играет на сцене?
"Хм, - задумался он, - Да, а интересно, как на свободную любовь смотрит, скажем, Настя из Свердловска? Или Жанна Агузарова. Может, они тоже основательно поистерлись в постелях в поисках вдохновения и отдохновения? Вот, блин, ну что ему на это скажешь, уроду".
- Не знаю, - мрачно сказал Перов, и, помолчав, добавил, - Давайте лучше пройдемся по городу. Погода не позволяет, конечно, но грех ведь на душу взяли все-таки недавно. Надо бы погулять.
- Давайте, - неожиданно просто согласился монголоид и вдруг положил руку на его плечо. - Ничего, мой друг, вы обязательно привыкнете. Да и дождь идет не зря. Мы помолчим, подумаем о том, что должно произойти в будущем, точнее, что должно свершиться в будущем и он смоет с нас ту кровь, которую мы на себя взяли.
И они бесцельно и молча пошли по широкой серой улице, не обращая внимания на лужи и лед.

"Алкоголь приятной волной растекался по телу. Ханна закурила сигарету и уставилась на рюмку. Ей смертельно хотелось выпить еще. выпить, чтобы забыться от кошмара последних дней, последнего сумасшедшего полета, когда в воздухе их чуть не расстреляли русские. "Но все же в конце концов обошлось, они ушли. Все кончилось хорошо". Но, несмотря на это, она чувствовала потребность в алкоголе. Это было гораздо сильнее, чем то, с чем она боролась ранее. Ранее ей приходили мысли о сексе. Они и сейчас присутствовали, только стали острее, ярче".
Вайцеховский немного растерялся, он не хотел до поры до времени писать об отношении Ханны Рейтч к сексу. Более того, он хотел сделать ее вообще бесполой, не обращающей внимание на такие глупости, послушной исполнительницей воли фюрера. Но логика жизни брала свое. Придется выдумывать что-то такое психоаналитическое, в котором мастером был Перов.
"Итак, Ханна еще раз взглянула на пустую рюмку и резким движением взяла бутылку. Решение было принято. Ей предстояло еще многое обдумать и понять, и делать это на трезвую голову не рекомендовалось.
Коньяк упал в желудок, растекся по стенкам. Становилось легко. Ей впервые подумалось, а почему она до сих пор девственница. Это было как-то нелогично. Ей было 25 лет, и уже три года она летала на своем "АРАДО", исполняя сложные секретные полеты, следуя приказам фюрера или лиц к нему приближенных. До этого самого момента секс ее не волновал. Конечно, она замечала, что многие офицеры из тех, с кем пересекала ее жизнь, были готовы устроить с ней небольшой праздник, кончающийся постелью, но для себя она решила отложить это удовольствие до победы. Слишком уж все выглядело лирично в это тяжелое военное время. Секс в ореоле смерти..."
Вайцеховский подумал и чуть было не написал "смерть в ореоле секса". Нет, это было бы слишком. Ханна Рейтч не могла так подумать. Да ей бы и в голову подобное не пришло бы.
"А сейчас чтобы не думать об этом, необходимо напиться. Да, напиться вдрызг. Напиться так, как напивается гаунтштурмфюрер Хорн. Циничный и наглый, не верящий уже ни во что. Ханна пару раз пересекалась с ним в коридорах бункера и уже успела составить о нем свое мнение. Этот человек не верил! Он не верил в конечную победу германского оружия, не верил в то, что скоро, совсем скоро, словно по мановению руки появится Вундервиффе и спасет нацию и фюрера от вселенского позора поражения. Ханна в это верила. Нравственные устои Ханны Рейтч начали поддаваться хорошему греческому коньяку, которого в бункере было много, на ее взгляд даже слишком много. Настоящему борцу за победу необходимо быть волевым, и решительным, и трезвым.
Вайцеховский еще немного подумал, не пережимает ли он в этом эпизоде. По его мысли, Ханна Рейтч должна была превратиться в такую же, как и капитан СД Хорн. А потом они должны были встретиться. У Олега на этот счет были очень интересные задумки. "Да, смерть в ореоле секса". Но пока Ханна Рейтч была трезвой, она до одури боялась фюрера. И боялась совсем по другой причине, чем Коблеца. Коблец был ей просто неприятен. А гаунтштурмфюрер подрывал ее веру в победу самим своим существованием. Вечно пьяный, но несмотря на это, до идеальности опрятный, Хорн как бы напоминал ей, какой будет смерть, каким будет конец Рейха. Не сдавшиеся, но проигравшие. И фюрер, единственный человек, ради которого Ханна готова была пожертвовать всем, даже жизнью, однако теперь, после трех рюмок коньяка она была уже не так уверена в этом. Она не совсем понимала, что происходит, на что есть еще надежда, но пока старшие по званию отдавали ей приказы, она была убеждена в порядке и была убеждена в том, что все должно закончиться хорошо. Коньяк же подрывал эти ее устои и заставлял задумываться о том, что в бункере собрались одни обреченные, и что все они, те, кто находятся здесь, должны погибнуть. Одни своей, другие не своей смертью, и что вот в этом-то и заключается задача каждого, присутствующего здесь - выбрать свою смерть. Думать об этом было так страшно, что Ханна выпила еще, а потом и еще. И уже мысли о смерти стали более плоскими, но зато и более радостными. Да, видимо, скоро наступит желанная победа. Под победой она понимала освобождение, полное освобождение от всего, от обязанностей, полетов, разговоров, нелепой борьбы за будущее. Затем Ханна Рейтч подумала о Хорне и решила, что если бы он предложил бы ей это, она бы не отказалась. Может быть, секс с ним был бы приятным разнообразием во всем этом бардаке. Она подумала и выпила еще.

Оленька Федорчук сидела в ванне и брила подмышки. Бритва нежно скользила по коже, вода тяжело колыхалась вокруг Оленьки, вызывая странное ощущение и беспокойства и успокоенности одновременно. Не только сегодня, но и раньше, Оленька испытывала подобный душевный разлад, но обычно в ванне все проходило. Она любила лежать в теплой воде и ни о чем не думать. На этот раз все было по-другому. Сегодня вообще все было не так, как всегда. "Что же происходит?" - размышляла она, осторожно водя туда-сюда бритвенным станком левой рукой. Было неудобно. "Котова, определенно, сошла с ума", - вспомнила она беседу с Ритой в кофейне. "Определенно, спятила. Но зачем она носит в сумке этот ножик? Может, просто так? Не похоже..." Оленька пошевелилась. "Надо все-таки будет держаться от нее подальше". Оленька Федорчук жутко боялась сумасшедших, разумеется, кроме Перова. Объяснялось это просто - она несколько раз присутствовала на тусовках именно тогда, когда у кого-либо из присутствующих съезжал шифер и его приходилось сдавать в дурдом. Ничего интересного в этом Оленька не видела. Одна жуть и сплошной мрак. "Зря я их пригласила. У меня еще никто не съезжал", - меланхолично подумала она и проверила качество бритья. Качество было отменным - ни волосинки. Оленька с головой погрузилась в воду. Ополоснулась.
"Она, определенно, crazy, но я тут ни при чем. Давно было заметно, что у нее не все дома. А вдруг она спятит у меня? И где она взяла этот ножик? Им же только свиней колоть. Или коров". Оленька разбиралась в оружии так же, как в резке свиней или коров. Оленька вообще мало в чем разбиралась, кроме музыки. Не зря все-таки она училась на последнем курсе музыкального училища, откуда ее, впрочем, постоянно грозились изгнать за разгильдяйство. Училась она неплохо, но постоянно просыпала и неделями не показывалась на занятиях. Но Оленька не унывала, хотя отработок накапливалось выше крыши. "Как крыша не съедет?" - иногда думала она, изобретая очередную объяснительную. Раньше она постоянно "переигрывала руку". Оленька приходила на занятия с бережно перевязанной рукой и делала скорбное лицо. "Справку принесу завтра", - говорила она, теребя повязку. Но, наконец, когда она в очередной раз проделала этот номер, терпение преподавателя лопнуло. Было проведено расследование, и разразился скандал. Правда, небольшой, но Оленьке хватило. После этого Оленька старалась выдумывать другие, не менее важные причины. Действительно. не напишешь же в объяснительной: "Проспала", не поймут. Поэтому она регулярно попадала в "автомобильные заторы", а один раз даже в "автомобильную катастрофу". Отмазок было, на удивление, мало. "Еще что-нибудь придумаю. А Котова - дура. Вместе со своим Алексом." Мысли Оленьки причудливо метались с темы на тему. Она закрыла глаза и попыталась расслабиться. Релаксироваться, как говорил Перов. "Почему Перов такой странный?" - в глубине души Оленька не верила, что тот - шиз. "Он, наверное, меня боится", - лениво думала она, перебирая тонкими пальчиками воображаемую клавиатуру. "А жаль, я бы что-нибудь ему сыграла. Какую-нибудь прелюдию..." Оленька задумалась. "Почему он такой нервный, кидается на всех... А на меня - особенно. Что я ему сделала?" Оленька не сделала Перову ровно ничего такого, за что он ее боялся бы или ненавидел. Однако имело место первое и почти имело место второе. Ненавидел, наверное, сказано слишком сильно, Перов ее просто не выносил. Главным образом, из-за ее поведения, продиктованного, как он считал, ее затянувшейся девственностью. "Сублимация причудлива, - говорил он Алексу. - Федорчук сублимирует в свою трепотню. Оленька - это одна большая сплетня".
Перов был неправ. В основном Оленька сублимировала в свои мечты. В частности, мечты о Перове. Если бы он узнал об этом, то окончательно и навсегда оказался бы в желтом доме, так она была ему неприятна. "Ее нужно лишить девственности и дать в рот," - зло сказал он как-то Алексу. Не подозревая об этом, Оленька мечтала о том же самом. В ее мечтах все это проделывал сам Перов. Это было офигительно пикантно. Оленька балдела.
Наконец-то она расслабилась. "Перов - это большой транквилизатор, даже еще лучше. Это - морфий..." Она была знакома и с тем и другим. "Нежный", - подумала она и провела руками вдоль тела. "Я тебе пригожусь на что-нибудь. Не такая я уж и старая." Оленьке было двадцать три года. До старости, как говорил тот же Перов, как до Китая пешком. "Рано или поздно он поймет, что ему не остается в жизни ничего, кроме меня. Я - его единственная перспектива." Оленька злорадно улыбнулась. "Но я ему не дам. По крайней мере, сразу. Пусть помучается, гаденыш".
Она закурила. Долго бездумно лежала в теплой воде, пуская клубы дыма. "Перов сказал бы сейчас, что я выгляжу эстетично," - подумала она и неумело выпустила изо рта кольцо. "А вот это не эстетично"... Перов крепко втемяшился в ее расслабленные мозги. Даже если бы она захотела, все равно не смогла бы от него освободиться.
Оленька аккуратно стряхнула пепел в пепельницу. "Перов разрушил мою гармоничную жизнь. Он вносит в мою душу диссонанс...." - ей нравилось насыщать свои мысли музыкальными терминами. Перов не выносил ее, в частности, еще и по этой причине. "Много претензий, а ума - нуль. Абсолютный." Оленька не знала и об этом. Перов никому еще не успел об этом поведать. Пока это все тихо бурлило в недрах его подсознания. Да и правильно. Сплетни в тусовке, как впрочем, и везде. распространялись со скоростью света, даже еще быстрей. И ни одна из сплетен не миновала Оленьки Федорчук. Она была в курсе всего: кто с кем спит, кто кого бросил, кто кого подобрал, кто что сказал и, чуть ли не кто что подумал. Она же принимала деятельное участие в распространении новостей. Так она, по крайней мере, это называла.
Оленька потушила сигарету и вытянулась во всю свою небольшую длину в ванне. "Чего ему не хватает? Все при мне". Неожиданно ей в голову пришла любопытная мысль. Она встала, вылезла из ванны и, перебирая ногами по холодному кафельному полу, повернулась к зеркалу. "Красивая я или нет? Никак не могу понять". Действительно, сама она никак не могла разобраться в своей противоречивой внешности. То ей казалось, что она круче Шарон Стоун, то кидалась в другую крайность и рыдала над тем, что она уродина, каких свет еще не видывал.
Оленька приподняла свои маленькие грудки и свела их вместе. "Очень эротично", - решила она. Жаль, сейчас не носят корсажи, как в семнадцатом веке. "А бюст должен быть побольше. Ему нравятся большие сиськи", - Перов никак не мог покинуть ее кудрявую головку. "А ноги подлиннее и попка побольше. Тогда он от меня никуда не денется... - размечталась она. - А, впрочем, он и так никуда не денется. Я его достану. Достану, но сразу не дам. Я порядочная", - поехала она по второму кругу.
Ногам стало холодно, и Оленька снова нырнула в теплую родную ванну. вытянулась, тряхнула мокрой головой, вытерла руки и полезла в карман халата за новой сигаретой. "Надо бы бросить курить. Может быть, ему не нравятся, что я курю", - мелькнула шальная мысль. "Это умно". Она чиркнула колесиком зажигалки и, словно пироманка, надолго уставилась на высокий ровный язычок пламени. Наконец, прикурила и смежила веки.
Она представила себя лежащей на продавленном перовском диване. Его тяжелое тело впечатывает ее в холодные белые простыни. "На меня давит огромное тело..." - вспомнила она и довольно расхохоталась. Да, она боялась сумасшедших, но только не Перова. Наверное, это была любовь, кто знает. Оленька не знала этого сама.
Томление достигло пика. Она сильно сжала ноги и руками провела по грудям. Соски затвердели. Она потеребила их пальцами и вздохнула. Ноги постепенно расходились все шире и шире. Наконец, она раскинула их так широко, насколько позволяла ванна и принялась исследовать свои нежные бугорки и впадинки. С детства, вернее, с тех пор, как у нее начались месячные, ей пришлось выслушать от матери несколько лекций о вреде онанизма и беспорядочных половых связей. Но очень скоро Оленька выяснила, что первое и приятно, а в отличие от второго, и безопасно. С тех пор она частенько прибегала к испытанному средству, сливаясь в мечтах со своими предметами чувств. В данный момент она сливалась с Перовым.
Но на этот раз что-то мешало ей испытывать кайф. Мешало и все тут. После непродолжительных попыток она все бросила и заплакала. Ей так необходима была разрядка!
"Псих чертов, где же ты? Почему тебя нет рядом, в этой ванне?" Перед ее взором всплыло лицо Перова. Он сердито хмурился.
"Какие у него удивительные волосы, - не в тему подумала Оленька, - Длинные, черные, они обрамляют его умное лицо красивыми локонами. В его глазах..."
Размышления ее прервал телефонный звонок. Оленьке было в лом выбираться из кайфовой воды, заворачиваться в полотенце, шлепать мокрыми ногами по холодному полу и лишний раз светиться перед родителями. Она хотела еще немного понежиться. Ей вообще не хотелось говорить. Ни с кем.
"Если это меня, то мать скажет, что меня нет дома. Догадается, авось..." Телефон замолк, кто-то из родителей взял трубку. Раздалось невнятное бормотание, потом трубка стукнула о рычаг. "Так и есть, меня. Мамаша разговаривала бы целый час. - Оленька нахмурилась. - Пошли все к черту. Сегодня хочу быть одна. Все равно ничего хорошего никто не скажет. Каждый норовит оскорбить, поддеть. Жопы".
Она вздохнула и принялась брить ноги.

Вайцеховский проснулся. Страшно зудела голова и даже не кожа, даже не череп. Вайцеховский отчетливо ощущал, как чешутся и шевелятся мозги. "Что ж, не страшно, скорее жутковато". Такое утро приходило к нему уже довольно давно, и после долгих размышлений он приходил к выводу, что жизнь его пошла под откос. "Перестройка, черт бы ее побрал. Зачем я кончил Электротехнический институт, ешкин кот, и зачем связался с музыкой?" Только недавно он отчетливо осознал, что все их музыкальные потуги - именно потуги и ничего больше. "Не тому меня учили..." Учили его математике с физикой и, надо сказать, учили неплохо. Но Вайцеховский был разгильдяй и любитель общества. Нельзя сказать, что он был душой компаний, в которых отирался, но унылая зубрежка в читалке, решение задач дома - все это не доставляло ему удовольствия. Хотелось парить, хотелось стать как-то сразу, не напрягаясь. И только теперь он начинал понимать, что не напрягаясь стать как-то невозможно. "Невелика истина", - пробурчал он и пошел ставить чайник. "Слава богу, что траву и колеса выкинул. Никогда больше не попадусь на удочку козлов. Им все похер. А я себе не похер. Надо как-то аккуратно эламинировать себя из рок-тусовки и заняться делом. " Дело предстояло трудное. Все заключалось в том, хватит ли у него пороху воплотить в жизнь свой новый план. "Если не тусоваться и поменьше болтать, хватит, наверное", - подумал он, и, довольный, закурил. Это не было недавней ночной эйфорией. Похоже, он начал становиться вполне нормальным человеком. "Я так и думал. Главное отказаться от колес и дурацких прожектов. Главное теперь - попробовать написать роман. " Теперь ему было чертовски жаль тех лет, которые он угробил на музыку. "Впрочем, ладно, будем утешаться тем, что хоть это и ошибка, но ошибка полезная". С романом нужно быть осторожнее. Поменьше болтать, побольше делать. "Интегралы меня брать научили, а вот писать... Черт, а стишки? Нет, стишки - это пять минут, ну десять, а здесь, похоже, затянется".
Все дело в том, что в голову ему пришла довольно интересная идея, и он надеялся, что сейчас, в момент перестройки, она покажется какому-нибудь редактору оригинальной. Ладно, на это надежды тоже мало. Оригинальная идея еще не значит оригинальное воплощение. А может быть не циклиться на экзотике? Написать как-нибудь классически? Но Вайцеховский плохо себе представлял современного классического прозаика. Ставить на экзотику рок-тусовки? Опасно, тогда он всех оставшихся друзей растеряет. А классика как-то не воодушевляла. "Нет, - он с тоской и злобой взглянул на гитару, - буду писать. Наша музыка - полное говно и думать больше не хочу об этом."
План романа в его голове совершенно не сложился, но что-то такое брезжило. Летов, панки, коммунисты, фашисты, Гитлер. "Надо будет все это аккуратно оформить, только не отчебучить бы чего." Скандала, как раньше, когда они выступали по стране, в Питере, Москве, ему не хотелось. "Да. Скандал с романом мне ни к чему. Мне издать бы его и успокоиться. Похерить постепенно прошлое и забыть как кошмарный сон". Тут он вспомнил о Рите и расстроился. Она ему нравилась, но что с ней делать, он не знал. Слишком она была самостоятельная, независимая. На тусовках таких женщин он не встречал. Конечно, все они были загадочные, манящие, самостоятельные. Независимые. Но что-то внутри мешало этому верить. Перов давно все это понял и относился к таким женщинам с исключительным цинизмом. Называл их грубо и просто - девками. Олег с ним не соглашался, но и спорить не хотел. Хотя, возможно это и было бы полезно.
"Да, Рита, Рита. Она мне все-таки интересна. По-моему она не такая как все эти..." Вайцеховский подумал и громко вслух произнес - Девки.
Налил себе чаю и принялся обдумывать план романа.

Перов пребывал в депрессии. Он уже в течение нескольких часов лежал, скрестив на груди руки и уставившись в потолок. На душе было пусто и пакостно. Ничего не радовало. Потолок за многократные подобные приступы был изучен до оснований, и ни пятна ни трещины уже не рождали в голове ассоциации с картинами Босха. "Скорее всего, вся наша жизнь - это большое доведенное до окончательного абсурда полотно Босха, и действие на нем все разворачивается и разворачивается. Только где персонаж, олицетворяющий дьявола?" Раньше при рассуждениях на подобные темы Перов улавливал в чертах дьявола черты самого себя, но сегодня то ли настроение было не то, то ли правда, наконец-то, явилась ему во всей своей полной неприлично обнаженной полноте.
Никакой он не дьявол. Даже и намека самого малейшего на это нет. Думать об этом было и противно, и стыдно. Хотелось принять таблетку, но Перов мужественно боролся. Он боялся снов. Сегодня, как только он прибыл в общагу от Оленьки Федорчук, пребывая в эйфории от Юльки и Котовой или, что надо отметить особо, от специфического их галюцинаторного смешения, он снопом рухнул на диван и заснул. Но сон был страшный, совершенно поверхностный и неприятный. Именно после этого Сергей впал в депрессию и теперь раздумывал, как ему поступить. В больницу идти не хотелось. Таблетку принимать - тоже. Хотя были у него и такие таблетки, которые могли любого человека, какими бы большими габаритами он не обладал, вырубить на сутки. Надо заметить, что Перов обладал несколько субтильным сложением и экспериментировать, по крайней мере, сейчас, над собой он не собирался. Вместо этого он лежал, разглядывал пятнистый потолок и вспоминал сон. А поскольку снам он придавал большое значение, ему еще хотелось понять трактовку этого сна. Нельзя же списывать все на подсознание. Хотя он никому никогда не признался, он верил в некий высший разум и считал себя проводником оного. Не зря за это и побывал в дурдоме.
Дело было так - когда до него дошло, что с ним происходит нечто непонятное, причем именно в голове, он по молодости и простоте душевной обратился к психиатру. А там слово за слово, слово за слово и выяснилось, что чем больше ты говоришь, тем больше психиатр пишет. Он-то думал, что ему назначат легкое снотворное, а ему засобачили четыре месяца дурдома с весьма и весьма опасными препаратами. После чего Перов решил, что в дурдом он больше никогда не ляжет, постарается всеми способами этого избежать. Что ему при всем его уме вполне удавалось. Жаль только, что легкие снотворные уже давно перестали помогать, а просить более серьезные препараты у психиатра он избегал. Подозревал, что это послужит еще одним поводом, чтобы в карточке появилась ненужная ему запись. Когда его расспрашивали, как он оказался в дурдоме, он со смехом отвечал: "Ну, сам понимаешь, туда приходишь, думаешь, тебе помогут. И поначалу приходишь, действительно так кажется. Так что ты говоришь, а он пишет, ты говоришь, а он пишет. А когда ты понимаешь, чего же ты наплел, тебя хватают под белые ручки и волокут в дом скорби. Вот такие, брат, дела. Так что никогда с психиатрами не разговаривай".
Но сегодня во сне он впервые отступал от своего правила. А приснилось ему следующее. Приснились ему какие-то средневековые коридоры, женщина в белом платье, убегающая от него, но когда он сильно отставал, то она останавливалась, и вроде бы специально поджидала. Он приближался, и все начиналось сначала. Он сразу понял, что это не реальность, а какая-то непонятная игра, в которую его и заманивает женщина в белом. Были в его сне и другие женщины. Одни ехидно кричали ему: "Поспеши, посмешище чертово". Другие осторожно пытались схватить за руку, предупредить о том, что та, в белом, вовсе не вожделенная награда, а вечное безумие и скорбь. Но он никому не верил и бежал, бежал, бежал, сворачивая в темных коридорах и спотыкаясь на узких ступенях. Весь кайф заключался в том, что он, наконец, догнал эту чертову бабу, когда схватил ее за плечо, а она обернулась - это оказался Толик Бахметьев с нарочито утрированной монголоидной рожей. Лицо его менялось, извивалось и шептало: "Перов, чего ты хочешь". Он не выдержал и сказал: "Спокойствия и счастья". Тогда ряха монголоида Толика трансформировалась в лицо психиатра Чебриковой и произнесла: "Купи пять маленьких зеркал. Это будет круто". "Чего, чего купить?" - спросил он во сне, прекрасно понимая, что его Чебрикова, или кто это там был, уже и не слышит. Но в ответ снова ему было сказано, на этот раз, громовым голосом, от которого потухли и факелы, и свечи: "Купи пять маленьких зеркал, болван, и будешь навеки свободен и счастлив". "Ну, что счастлив-то, вряд ли", - подумал Перов и проснулся. На подушке белела слюна, видимо сон был каким-то сладким, зовущим и освобождающим к смерти. Ох, как не хотелось ему все это анализировать. Он хотел трахаться.

У Бахметьева было отвратительное настроение. Не просто плохое или никакое, а на самом деле отвратительное. Это надо быть сумасшедшим, как Перов, чтобы вверить всем этим самиздатовским листкам, витийствующим о новом поколении, непонятно только чего - цветов или косяков. М-да, Вайцех в последнее время торкнулся, на репетициях отлынивает, перестал выдавать продукцию, комплексует. Бахметьев несколько раз пытался поговорить, убедить, что публика, осаждающая дома культуры, не ищет смысла - им необходимо зрелище. Вайцех печально кивал и соглашался. В результате всех бесед он вдруг перестал выдавать продукцию. У Бахметьева продукция же лилась потоком. Ему было раз плюнуть взять какую-нибудь малоизвестную западную группу и так передрать музыку, что ни один знаток не нашел бы истинных корней. К своей продукции он относился с изрядной долей цинизма, не считал ее божественным откровением. Божественные откровения - это для волосатых и бритоголовых, кочующих по городу из клуба в клуб по редким концертам. Бахметьеву нужны были деньги. Он со злобой наблюдал, как комсомольцы и партократы полезли в бизнес. "Видеосалоны! Эпоха зрелищ и развлечений. А я же хочу хлеба". Вайцех начинал возражать, вяло мялся про достоинство, дух и культуру
- Комса подотрется твоим достоинством. Давай лучше деньги делать, - уговаривал он долгими вечерами Олега. "Не для того я бросил диплом, чтобы вечно пребывать в этом тусовочном коловращении".
"Ну, положим, диплома ты лишился из-за своего разгильдяйства, а не из-за музыки, я тут ни причем", - так ему хотелось сказать Вайцеховскому.
И это было правдой. У Бахметьева в последний год пребывания в универе не задались отношения с шефом, и тот просто на него плюнул. И плюнул смачно. Диплом Бахметьев так и не защитил. В период депрессии появился Вайцеховский и сделал Бахметьеву заманчивое предложение: забить на программирование и заняться музыкой. Поначалу все выглядело соблазнительно и легко. Получая из Москвы, Питера и от своих местных культуртрегеров "Кино", "Аквариум", "Зоопарк", имеющих ореол мучеников и правдоборцев, преследуемых компетентными органами, Бахметьев не то чтобы поверил, но попался, и начались репетиции по подвалам, выступления по общагам, поездки из Академгородка в городской рок-клуб. Но группа в городе не пригодилась. Их, видимо, считали слишком умными. А это было зря - ни Бахметьев, ни Вайцеховский ни разу не давали повода рок-клубовским деятелям так подумать, хотя, разумеется, считали, что сами они чуть ли не семи пядей во лбу. Любовь к музыке, популярной в чертовски узких кругах, подвела их окончательно. Городская публика такую музыку не понимала, и принимать не хотела.
"Ладно, херня, все будет", - говорил Вайцеховский. Осторожный Бахметьев возражал: "Нет, будет, конечно,все, но не у нас". Толик умом прекрасно понимал, что занялись они не своим, что образования он лишен, но как выбираться из глубокой перестроечной жопы, куда они влезли по собственной вине, совершенно не представлял. Иногда Бахметьев, покуривая косячок, думал, а не жениться ли ему, но поскольку женщинам он верил еще меньше, чем партийным функционерам, начинал ржать: "Жениться! Это самое настоящее светопреставление или просто и окончательно - конец света!". К счастью, подобные мысли посещали гитариста группы "Пупсы" довольно редко, но постепенно действовали на подсознание. Бахметьев становился раздражительным, впадал в отвратительное состояние, закрывался в своей квартире и молча терзал гитару. Продолжалось это, как правило, около месяца, не больше,и,как правило, в течение этого месяца ему постоянно снилась Аксентьева. Легкая, светловолосая, насмешливая. Словом, Аксентьева, подруга бас-гитариста его панк-группы "Пупсы".

- Теперь перед нами стоит другая задача. Мы открыли канал и нам предстоит нечто большее, чем смерть одного, - монголоид выглядел довольным и умиротворенным. Видимо жертва уже отдала ему свою силу, и он всосал ее целиком.
Рите было противно и страшно. Она мельком взглянула на Алекса. Тот внимательно смотрел на ламу и ждал. Ждал, что произойдет дальше.
- После мы решим, что должен нам проклятый музыкант, грязный еврейчик, ткнувшийся со своим членом не туда, куда следовало.
В ответ на это Перов поморщился и попытался что-то пролепетать, но под холодным взглядом ламы затих, съежился. После всего того, что Перов наблюдал своими глазами, он сделал вывод, что с монголоидом можно и нужно бороться, неважно какими средствами и методами. Но как построить КОРИДОР в отсутствие оного и попытаться выкинуть его вовне? Перов отчаянно хотел избавиться от ламы. Избавиться самому и помочь своим друзьям, к которым тот проявлял нешуточный интерес. Особенно к Рите. Чертов монголоид так на нее смотрел, что поневоле задумаешься.
"выкинуть его по ту сторону Вселенной и дело с концом, - наивно думал Перов. - Ткнуть в его отражение ножичком, как и он ткнул в Реброва. Теперь-то понятно, к чему привело все то, что они натворили вчера вечером. Крючку кранты. Причем окончательные. Не сегодня-завтра мы об этом услышим. Вот и с ламой нужно бы тоже самое проделать. Только надо как-нибудь тонко и незаметно..."
Он исподтишка бросил взгляд на ламу, наткнулся на его отрешенный ответный взгляд бездонно-голубых глаз и поежился.
"Опасен, сука. Такой и мысли может читать, с ним тут все возможно. Надо бы как-нибудь поаккуратнее Алексу намекнуть, с Ритулей переговорить на кухне. выпроводить бы его, как-нибудь на еще одну экскурсию в город, пусть походит, обстановку поизучает, понюхает, как мы тут живем. А сами тем временем..."
Монголоид медленно встал и внезапно отвесил Перову оплеуху.
- Встать! Встать, сволочь, когда с вами разговаривает офицер Рейха!
Перов ошалело вскочил.
- Лечь! - Лама сильным движением отправил его вниз, на пол. Перов возился на пыльном ковре, пытаясь приподнять голову.
- Встать! - Перов неловко приподнялся на руках и монголоид, схватив его за ворот свитера, легко поднял неудавшегося заговорщика.
- Лечь! Встать! Лечь! Встать! - Отрывистые команды летели, натыкаясь на стекло, путались в шторах, проникали штопором в барабанные перепонки. Рита с брезгливым ужасом смотрела на то, как их гость из ниоткуда ломает Перова.
"Сюрреализм, полный сюрреализм. Как это все нереально, расплывчато и смешно. Сейчас он назовет Сережку грязным евреем, а потом пистолетом начнет тыкать в затылок и ..."
Что "и", она не додумала потому, что монголоид вдруг замолчал, остановился. Будущий кандидат наук, правозащитник, демократ и "грязный еврей" без сил упал на пол и затих.
Лама молча подошел к нему, и, присев на корточки, взял его за подбородок. Крепко взял, чуть ли не выворачивая Перову челюсть.
- Еще один такой взгляд, и вы поедете на похороны Реброва, а я постараюсь донести там до всех присутствующих, кто конкретно виновен в том, что произошло с невинным рок-бардом. вам ясно?
- Ясно, - просипел Перов и потер виски.
- Можете встать и сесть. И давайте больше не будем отвлекаться на посторонние мысли. Я хотел бы с вашей помощью выполнить ту задачу, которая на меня возложена.
- Ну, - лениво протянула Рита, ей было жалко оплеванного Перова, и она захотела как-то разрядить обстановку, - мы же не совсем в курсе вашей миссии. Может быть, вы нас просветите относительно...
- Обязательно, - моментально перебил ее монголоид, казалось, он даже обрадовался такому обороту дела. - Обязательно. Дело все в том, что молчал я не по своей прихоти. Мне надо было убедиться в том, что вы наши.
- И для этого вам понадобился этот цирк? - подал голос Алекс.
- Что вы имеете в виду? - откликнулся монголоид.
- Да уж не то, что вы нам сейчас продемонстрировали. И еще я имею в виду то, что вы устроили для нас с Ребровым. И думаете, я поверю, что вы из Германии? Я имею в виду, т о й Германии.
Алекс разгорячился и совсем не видел, как реагирует на его слова Рита.
Перов попытался что-то сказать, он давно подозревал что-то этакое, но лишь теперь недомолвки и сумасшедшие фразочки монголоида насчет Офицера, Гитлера и объекта под номером один начали складываться в единое целое.
- Брось, - дернула Алекса за рукав Рита. - Я могу в это поверить.
- Чушь! - безапелляционно заявил ее друг и сел в кресло, закинув ногу на ногу. Медленно закурил.
Монголоид долго следил, как сигаретный дым поднимается к потолку, потом спокойно сказал: - Скоро вы сможете отличить реальное от нереального, сможете отличить правду Крови от лжи Идей и тогда мы с вами сможем поговорить более конкретно. А пока меня интересуют панки. Да-да, простые сибирские панки.
- А чем вызван столь острый интерес к панкам у офицера Рейха? - ехидно поинтересовался Перов. Он постепенно приходил в себя. Возвращался в свое обычное взъерошенное состояние.
- Энергией смерти, - просто ответил монголоид, - смерти и разрушения, которой в полной мере наделены эти яркие представители вашего молодежного движения. А нас чрезвычайно интересует энергия смерти.
- Это еще почему? - Перов, похоже, искренне заинтересовался.
- Дело все в том, что вы еще не готовы в полной мере осмыслить то, что я вам хотел бы на это ответить, но уверяю, что в свое время вы все узнаете. А пока я хотел бы попросить вот этого молодого человека - он показал на Алекса, - об одной услуге. Нет, нет, никакого цирка и никаких смертей, - предупредил он Алекса, готового тут же вскинуться и начать возражать.
- Я хотел бы посетить концерт панк-группы. Все равно какой, но желательно самой лучшей в этом городе.
Алекс даже не попытался удивиться. У него было такое ощущение, что он постепенно впадает в ступор. У него постепенно наступала так называемая анестезия всех без исключения душевных чувств и эмоций.
- Это приказ? - нашел в себе силы поинтересоваться он.
- Да, это приказ, - невозмутимо ответил лама.
- Но я не совсем понимаю смысл всего этого... - начал было Алекс, но лама твердо прервал его:
- Так выполняйте без разъяснений.
- Вот чушь! - пробормотал Алекс и закурил еще одну сигарету. Рита неожиданно расхохоталась. За ней начал хохотать и Перов.
- Вот чушь, - повторил Алекс и тоже засмеялся.
Так они и смеялись, втроем, лишь монголоид молча смотрел то на них, то в окно.

Когда Рита пришла в гости к Перову, тот стоял у окна и строил планы, как избавиться от пришельца.
Он разыскал ту тетрадь, которую припрятал от монголоида перед прогулкой, состоявшейся после того самого события... Он хотел, чтобы Алекс прочел то, что он сумел перевести. Не Бог весть, что, конечно, но...
Тетрадь для Алекса легла в ее ладонь, словно пистолет системы "Вальтер" и на мгновение она почувствовала во рту привкус миндаля и спермы. Ей стало страшно. Сергей, заглянув в глаза Риты, буквально ощутил, что то, что находится у нее в руках содержит ответы на некоторые, возникшие в связи с последними событиями, вопросы.
- Прочти, - сказал он тихо.
- Прочту, - так же тихо ответила она.
Рита уже хотела прочесть то, что там написано неровным угловатым почерком по-немецки, но никак не могла решить, как ей жить дальше после того как она ознакомится с переводом. Вдруг то, что она узнает оттуда, настолько изменит ее жизнь, что станет непонятно, как жить дальше.

"...и сквозь туман медленно проступали очертания. Город был влажным и скользким на ощупь. Я медленно шел мимо странных домов в направлении тусклого желтого пятна. Было такое впечатление, что движешься в белесом студне - туман давил... Или это только казалось... Вполне возможно, это только казалось, однако туман оседал на руки и въедался в одежду - через несколько минут прямо хоть выжимай. Но несмотря на столь существенные помехи, я все же неуклонно продвигался вперед, по направлению к тусклому желтому пятну, которое постепенно становилось все крупнее и крупнее. По мере того, как я приближался к цели, туман постепенно рассеивался и становились видны очертания зданий, поначалу - расплывающиеся, окутанные клочьями серо-голубого дыма. Я отчетливо представлял, куда мне надо, просто необходимо попасть, но никак не мог сообразить, куда же свернуть - я абсолютно был уверен, что напрямую к желтому пятну не выйти. Улицы уже выступили своими бетонными ребрами из проклятого тумана, хотя остатки его продолжали стелиться по асфальту, причудливо сворачиваясь вокруг серых фонарных столбов. Столбы были, определенно, лишними в этом городском пейзаже, ибо ни один фонарь не горел. Продвинувшись к цели, я почувствовал странное беспокойство - дело в том, что я слабо представлял, а для чего же я, собственно, продираюсь сквозь липкий, вонючий туман. Куда?.. Зачем?.. Но, видимо, ответ поджидал меня там, впереди. Итак, я неуклонно продвигался к цели. Странно было только то, что я не слышал ни одного, буквально ни единого звука, хотя был уверен, что сейчас всего лишь ранний вечер и звуки все-таки должны быть. Хоть бы собака залаяла, но нет... Начало моего движения затерялось в проклятом, тогда еще плотном, тумане, то есть, надо понимать так, что я начал движение к этому чертовому желтому пятну несколько часов назад, когда было еще светло, вернее на город только-только опускались сумерки. "Очень интересно" - подумал я, ведь туман редел все больше и больше, параллельно тому, как на город опускались сумерки. Надо заметить, что я вообще не верю в случайности, мне кажется, что их не бывает, это напоминает всеобщую предопределенность Хоффмана, хотя сегодня я с большим трудом мог припомнить хотя бы его основные уравнения со стохастической правой частью. Хотя, кто его знает, может быть я слишком боюсь предопределенности и поэтому противлюсь даже малейшим намекам на неслучайность в этом лучшем из миров..."

- Послушай, тебе, что впадлу написать про этот концерт?
- В смысле, впадлу? - удивилась Аксентьева.
- Ну, вот так впадлу. Ты же отказываешься. - Муслин повертел ручку и положил на свой журнал "Тусовка".
- Ты лучше подумай, то, что ты напишешь, прочтет весь город!
- Да уж прочтет. Можно подумать, твой журнальчик в каждом киоске покупают.
- Пока не покупают, но будут, - подмигнул Аксентьевой Муслин.
- Да брось ты заливать. Не хочу. Кроме того, я простая парикмахерша и красивым словам не обучалась.
- Ну, так и я не обучался, но глас народа...
- Ну да, глас народа, глубинка, Сибирь. В Питер, небось, хочешь поехать?
- Ну, ты даешь!.. - Муслин действительно хотел поехать в Питер, продемонстрировать там, что и в Сибири не лаптем щи хлебают, а делают настоящий рок.
- И что, простая парикмахерша тебя в качестве этого, как его, корреспондента с места, устроит? - ехидно спросила Аксентьева.
- Конечно, конечно - Муслин обрадовался. Кажется, дело сдвинулось с мертвой точки и Аксентьева будет писать. Правда, надо будет потом подредактировать потщательнее, чего она там накропает, где-то все-таки она права.
- А хочешь, я тебе про туалет напишу? - сделав невинные глаза, спросила парикмахерша.
- Какой туалет?
- Ну, туалет. Обычный туалет. Ванна, раздельный санузел.
- Это ты о чем? - ошалел Муслин.
- А такой туалет, что там, как на унитаз взгромоздишься, перед тобой весь иконостас предстает - Борис Борисович ваш гребаный, Кинчев, "Кино" в полном составе.
- Чего-то я понять не могу, причем тут Борис Борисович?
- А не нравится он мне, заумь сплошная, "Мне снится пепел..." - фу, ты !
- Да ты что, ничего не понимаешь?
- А чего там понимать, заумь и все. Экспе-Экспе! Вот тебе и эксперимент, а я буду экспериментатор. Ну, так хочешь?
- Да какой туалет? Чего ты несешь?
- Ну, были мы, Витька, на тусовке в этой Тюмени, ночевать-то нужно и музыканты все наши там же. Пока Вайцех начал распинаться о наркомании - это у него в последнее время любимая тема - я быстренько мелькнула в сортир. А там вырезки, фотографии, статьи. Давай, напишу, а? А ты подредактируешь.
- Ну, знаешь, это уже слишком. Это уже не стеб.
- А, по-моему, так хорошо получится. Надоели мне все эти интеллектуи, которые везде смысл ищут. Покурить, потусоваться, музыку послушать, а смысл-то зачем?
- Ну, ты даешь, мать! - только и смог пробормотать Муслин. Он был слегка ошарашен.
- Ты хоть понимаешь, что вся эта тусня функционерам уже во где!
- Понимаю. Чего тут не понять. Они порядка хотят. Нового. Как при Гитлере. А сейчас Сталина вон в "Огоньке" как щипают.
- Да, у тебя, мать, каша в голове, ты историю-то учила?
- Не-а, историю я прогуливала. Но трояк имею и аттестат есть. - Аксентьева хитро взглянула на отвисшую Витькину челюсть и взяла ручку. - Ну, так писать?
- Ладно, извини. Лучше не надо, а то ты такое можешь намудрить. Хотя, порядок, говоришь, им нужен. Я, вообще-то, тоже не против порядка. Знаешь, как концертов этих трудно добиваться.
- Не винтили тебя, Витенька, ни разу, вот ты и за ихний гребаный порядок, а свезли бы в ментовку суток на пять, так злой бы был и ссал бы их и ненавидел.
- Зря ты. Нарываться тоже не надо.
- Да я просто жить хочу так, как хочу. Хочу - курю, хочу - музыку слушаю. А ты - смысл.
- М-да, - произнес Муслин и начал собирать все в портфель.
- Пожалуй, не надо тебе писать о Тюмени. Я кого-нибудь другого попрошу.
- Проси-проси, а про туалет я бы тебе написала, - захихикала Аксентьева.
- Ладно. Заминаем, - холодно произнес Муслин и вышел от разошедшейся парикмахерши.
"Гопница какая-то. И кто бы мог подумать, что у Резникова подруга такая гопница. Хотя, насчет туалета - это интересно. Заеду-ка я к Перову. С точки зрения психоанализа, можно многое накропать. Тьфу, исследовать все об этом вопросе было бы интересно. Но без Сергея Перова тут никак не обойдешься. Ловко может любую мысль завернуть, собака."

Вайцеховский ходил по комнате, курил и злился. Удивительный человек Толик, никто, кроме него, так не раздражает, не выводит из себя. Олегу не хотелось делать поправку на давно известный циничный подход Бахметьева к их музыкальным экзерсисам, но последняя попытка объяснить свой отход от рок-движения не вызвала понимания (а может быть, и вызвала), но видимо, Бахметьев ожидал совершенно не тех слов, не тех аргументов.
"А может забить на все, не обращать внимания на урлу и затусовавшихся наркоманов и вперед - лабать свое фуфло. Кому-то ведь нравится." Не может быть такого, чтобы их творчество падало в полную пустоту. Кто-то же наверняка есть. Покурил на задворках клуба косяк, зашел со стеклянными глазами в зал, услышал группу "Пупсы", и тащись на всю катушку. Только почему-то кажется, что таких до смешного мало и мало до того, что вся музыкальная братия над ними втихомолку посмеивается, хотя и делает вид, что все нормально. Сохраняет свое лицо. Эх, едрить твою мать, это лицо! Насколько было бы лучше облажаться по-крупному на первом Сибирском фестивале и не рыпаться. Но и отступить-то некуда, брошенный Электротехнический, отсутствие ясных перспектив, перестройка, в мутной волне которой бродила шальная золотая рыбка.
"А чего я собственно хочу? - задал себе вопрос Олег. - Может быть, я хочу славы? Нет, не хочу". Естественно, славы ему хотелось. Денег хотелось тоже, как, впрочем, и внимания баб. Только как-то стыдно было признаться в этом даже самому себе.
А вот Толька Бахметьев прямо заявил: "Назвался панком - поезжай в Израиль". Марихуану курил, наверное, перед тем как Вайцеховский ему позвонил. "То есть, взялся за гуж, не говори, что не дюж, да?" - спросил Олег. "Да", - коротко ответил Толик.
"Да, понимаешь, Толька, может быть, я сопли жую и, вообще, в раздрыг пошел, но кажется еще, что гуж этот какой-то не такой. Ненастоящий".
"То есть, ненастоящий? Самый нормальный гуж, которым мы это быдло постегиваем и имеем еще хорошую возможность после каждого выступления хорошо посмеяться".
Бахметьев был настроен цинично и бескомпромиссно.
"Мне по большому счету плевать, что мою музыку никто не понимает. Я знаю, что говна я не сотворю, а что там думают все остальные - мне начхать".
"Музыку-то ты делаешь не только для себя, но и для других, которые совершенно спокойно могут посчитать ее полным говном и послать куда подальше", - хотел сказать Олег, но не сказал. Ему не хватало решимости окончательно послать все и всех, и заняться тем, чем он недавно захотел. А мысли написать роман о панках-фашистах давно добродили в его голове. Не хватало только решимости в очередной раз отказаться от будущего, пусть призрачного и эфемерного. Не хватало воли и энергии. Музыка и друзья высасывали, обесточивали его всего. Плюс Рита. Вот кто бы его понял! Он знал ее недавно, знал плохо, но отчего-то был уверен, что она поймет его с первого захода. Но и с ней было сложно. Непростая это девочка - Рита. Встретил он ее впервые на тусовке рок-музыкантов и приближенных к ним лиц и еще очень удивился, что она там делает, не была она похожа на рок-девиц, резких и вульгарных. А может, Олег мало знал всю эту публику, и рок-девицы могли быть такими, печальными и задумчивыми.
В общем, дело кончилось тем, что он приезжал в "Красный факел" на каждый спектакль, где она работала осветителем, а потом долго, молча, тайком, провожал ее до дома. Она шла молча, а он мечтал, чтобы она его заметила и снизошла до беседы с ним. В душе его то поднималась буря надежды, то наступал полный штилевой облом. Она говорила ему, что жила она с родителями - и не зайти. Жаль, ему так хотелось побыть с ней подольше, а подольше не получалось и еще поздно вечером надо возвращаться пешком через мост на "Студенческую" и утром на репетицию, а он патологически не высыпается и постоянно нет денег.
Бахметьев однажды устроил скандал Перову, который вроде бы подвизался в качестве их антрепренера и заявил: "Ты - бюрократ и все эти комсомольцы - бюрократы. Но деньги у них есть. Ты как в классике - волком бы выгрыз бюрократизм, а заодно и деньги". "Хм, да, я подумаю о том, что вам нужны денежные знаки", - в своей витиеватой манере высказался Сергей и что-то пометил в книжечке. По-видимому, меры он принял, и те денежные знаки стали поступать, правда не так часто, и не в том количестве как хотелось бы, но мелочь на сигареты и автобусные билеты до города у Олега была. Не было только удовлетворения от выбранного пути. Не было счастья. Даже несмотря на Риту.
Вайцеховский запулил бычок в форточку и лег на кровать, завтра должна была быть репетиция, на которую смертельно не хотелось.

Степан Багров, партийный функционер, сидел за своим широким канцелярским столом в 314-ой комнате в здании обкома комсомола, расположенном на Красном проспекте, и молча перебирал бумаги. Сегодня ничего такого не предвидится. Не предвидится визитов. Багров курировал от комсомола музыкальное молодежное движение города. Дело было трудное и хлопотное, но Степан справлялся. Вся эта комсомольско-музыкальная бодяга тянулась в Энске с восемьдесят четвертого года, когда властям стало ясно, что Rock'n'Roll достиг и сибирских просторов. Где-то тогда, в ту пору, появился самиздатовский толстенный журнал "Тусовка", издававшийся тиражом в четыре экземпляра фанатиком независимой журналистики Муслиным. Ничего особенного журнал не содержал, так, невнятные описания иногородних концертов, квартирников ленинградских зубров от рок-музыки, критические статьи, вся критика в которых заключалась в том, что нужных тусовке людей хвалили, даже если в поэзии или музыке они откровенно не вязали и лыка, а ненужных людей поднимали на недостижимую высоту глупости и откровенной фигни. Короче, на "Тусовку" обратили внимание в Комитете и от греха подальше решили спустить пар. Пар спускали под девизом "Не разрешать, но и не запрещать". Затем, когда началась активная перестройка всей жизни в Советском Союзе и тусовщикам стало слегка повеселее, начали организовываться подпольные концерты. С "попустительства" идеологических органов в общежитиях институтов и университета стали появляться волосатые люди с гитарами. Разумеется, обком комсомола взял все под свой неусыпный контроль и Степан Багров, молодой тогда еще выпускник Электротехнического института, возглавил этот контроль над Роком и рок-людьми в городе.
Особо он не зверствовал. Просто нашел себе помощников из той же тусовочной околомузыкальной компании и молча и незатейливо литовал тексты, все разрешал и почти никогда не запрещал. Особых экстремистов в организованном им рок-клубе города не было. Были веселые жизнерадостные попсятники и малая горсточка настоящих музыкантов, желающих исполнять настоящий "Hard Rock".
Хард-рок, правда, выходил с совково-сибирским душком, на что настоящие гурманы, слушавшие на тусовках "Аквариум" и "Алису" с "Кино", молча плевались и на концертах изредка злобно, но тихо матерились. Тогда еще было нельзя. Вернее, почти нельзя. Потому как подпольные концерты экстремисты все же устраивали, что становилось потом причиной скандалов и идейных раздоров в самом Рок-клубе.
За эти пять лет Багров пережил нескольких его президентов, но сам уцелел, потому как умел разговаривать и с теми и с теми. Тусовщики его не очень любили, но уважали. Всякий раз перед концертом и после оного благодарили и некоторые даже приглашали пить пиво. Начальство, довольное, что все разборки с могучим Комитетом, могущим доставить немалые неприятности за провал работы среди молодежи города в области идеологического воспитания, предоставлены Багрову, целиком и полностью погрузилось в кооперативное движение, снимая неплохой навар с организованных ими видеосалонов и продажи жареных пирожков. Так что начальство не досаждало. Досаждали панки.
Панки, как известно, возникли в Англии в конце семидесятых годов. Они ничего не делали, просто своими унитазными цепями и гребнями стремали простого буржуазного обывателя, ничего не ожидая от будущего, кроме пива. Однако, когда по извечной традиции через десяток лет мода на панков докатилась до Советского Союза, сюда, в панк-движение, оказалась замешана политика. Политика, положа руку на сердце, небольшая, но щедро замешаная на ненависти к коммунякам, комсе и голодной пустой действительности. В музыке это выразилось в том, что любой мало-мальски смышленый паренек, желающий играть и петь, мог взять в руки гитару и, нимало не смущаясь своей кондовизной и элементарной музыкальной неграмотностью, начать лабать. Было бы желание! Причем двигатели этого желания были различны, от желания обладать как можно большим количеством телок, до желания стать настолько знаменитым, что затмить собой Джимми Роттена или Сида Вишеса.
Но опять же, что стояло за желанием стать столь знаменитым? Багров подозревал, что за этим маячили все те же телки. Только немного другие. Менее вульгарные. Более изысканные, что ли, и менее потасканные. Ну, и опять же, наркотики. Поиск себя и своего места в жизни. Поиск своей персональной смерти, после которой останется либо груда пивных бутылок, либо, в самом лучшем случае, ворох самопальных записей на чудовищной аппаратуре, кислый запах поминок и скорбная память нескольких особо близких друзей. Страх умереть, раствориться, распасться без следа, что и было уготовано совковой действительностью тем, кто с разбегу ринулся в мутные воды панк-рока и двигал этими чудиками с забавными прическами, за которые винтили и били в ментовке, да, страх умереть без следа, вот двигатель творчества юных, но агрессивных.
Багров панков недолюбливал, они не умели играть, напрочь не признавали дипломатию и злоупотребляли "веществами". Разговаривать с ними было трудно, а иногда и просто опасно. Всегда существовала опасность получить хороших. Простая и вульгарная. Вон, самиздатовскому журналисту Комарову из "Тусовки" вломили, когда он подверг критике и отказался порекомендовать Багрову залитовать тексты группы "Пупсы". Да и что это за текст: "Скажи, зачем ты пукнул..."? Однако Боря умылся кровью за свои насмешки и упорное нежелание продвинуть "Пупсов" к славе посредством крутейшего выступления на первом Рок-фестивале Энска в восемьдесят седьмом. Фестиваль этот был достижением Багрова и хорошо, что на него не попали экстремисты. Правда, Летов, пидер, все-таки подпортил впечатление, попросился сыграть несколько песен и зарядил про колючую проволочку и те "времена в старушке Европе когда коммунистов били по жопе". Самого бы его по жопе отхлестать бы в ГБ, но нет, пришлось все взять на себя. Летову-то что, он официально признанный сумасшедший, освидетельствованный омскими врачами. Кстати, сдали его туда гэбисты в восемьдесят четвертом, когда он настолько охуел, что выцепил где-то немецкий крест с дубовыми листьями и ходил с ним по омской набережной в часы, когда благонравная публика просто выходила совершить променад вдоль Иртыша. На хера ему сдались эти дубовые листья? На хера он вообще залупался на власть? Неужели этот талантливый говнюк тоже одержим желанием посмертной вечной славы? Багров этого решительно не мог понять.
Он тяжко вздохнул, вспомнив тот самый фестиваль, после которого в Москве и в Ленинграде заговорили о сибирском Роке. Заговорили на полном серьезе, да так круто заговорили, что на организованный той же осенью всесоюзный фестиваль в Подольске, этот советский Вудсток, пригласили две энских группы, "Калинов Мост" и "БОМЖ", после чего Джоник Воробьев растворился в интеллектуальных лабиринтах Академгородка, а Дима Ревякин гнил второй год в Москве под крылышком у самого Стаса Намина. Чего он там хорошего в Москве может натворить, если ревякинские корни здесь, в Сибири, непонятно. Нельзя было ему туда в Европу. У парня теперь что-то не задалось с творчеством... То ли крыша едет, то ли что? Говорят, вон, опять Кинчев к нему в поехал в гости, навестить в Чите.
"О, Господи, как у меня самого от них крыша не съедет?" - вздохнул Багров, тяжело провел рукой по лицу и принялся листать ежедневник, привычно помечая, какие дела он должен сделать на этой неделе.

"Когда этот мудак поймет, что здесь нет никакой философии, то у нас может выйти дело", - Бахметьев отложил гитару, которую он временами мучил, и включил телевизор. Не обращая внимания ни на видеоряд, ни на звукоряд, Толик продолжал мысленно костерить про себя Вайцеховского. Хотя, надо заметить, Бахметьев давно для себя решил ничему не удивляться и никогда не волноваться. Это было лишним. Ненужные эмоции только вредят.
"И ведь не убедишь этого придурка, что вся эта тусня похожа на охеревшего от удачных спекуляций купчика, заявившегося в ресторан, нажравшегося там до полных соплей, расхерачевшего зеркало, а потом лишь утробно спросившего у человека: Скока? Никак не убедишь..." А между тем, Толик Бахметьев, как уже отмечалось, был довольно скептически настроен ко всему роду человеческому, но и к его части, вращающейся около домов культуры и концертных залов, в частности. Он не видел смысла в воодушевлении некоторых участников рок-революции времен перестройки. А чтобы быть честным перед собой и рок-соратниками, он не видел вообще никакой рок-революции. Ему нужны были деньги, вот и вся философия. "Деньги на бочку, господа, и мы примем участие в вашем затянувшемся шоу". Вот как надо и с тусней, и с комсой. А смыслы надо оставить философам и социологам. Они ведь тоже не бесплатно их ищут.
Рассуждая таким образом, Бахметьев пялился в телевизор и ворчал: "Время такое, что зрелища заполонили все. Публика настолько измучилась в очередях за колбасой и водкой, что "Поле чудес" действительно переносит их из страны Дураков в сказочные телевизионные миры, где за не хуй делать можно выиграть миллион, а если не выиграешь, тебе дадут утешительный приз - позволят помахать всей стране с экрана. Тьфу ты, нудь какая!". Толик выдернул штепсель, взял гитару и прошелся пальцами по грифу. Это тоже не вдохновляло. "Хотя если бы за это можно было бы получить побольше, чем стольник на пятерых, меня бы это вдохновило".
В конце концов, вдохновение зависит от количества денежных знаков, которые за это вдохновение можно получить, что бы там не плел Вайцеховский. Он определенно попал под влияние экстремиста Перова, настолько политизированного, что казалось, что скоро он начнет сам делать бомбы и подрывать кремлевских старцев. Хотя Сережа не раз осторожно заявлял, да нет, я простой чиновник на службе у государства, я просто теоретизирую. Так хули ж ты чиновник, которому государство за каждую теорему платит, теоретизируешь! Провокации, репрессии, революции! Ты теоретизируй в своих дифференциальных уравнениях и не путай и без этого запутавшегося Вайцеха. А ведь тогда попался Вайцех на его крючок, готов чуть ли не бесплатно играть. Вопил на тусовке у Аксентьевой: "Стадионы мне нужны, залы, я готов бесплатно ездить, лишь бы за билеты платили!"
А жрать что он будет? Хорошо, что Тюмень на него по-другому подействовала. Понял, что залов ему не видать со стадионами. "Понимаешь, Толик, у нас камерная музыка, нам много не заплатят". Заплатят! Я бы ему сказал, как надо - навертеть в текстах зауми, музыку пожестче да пооригинальнее - и заплатят. При удачном стечении обстоятельств можно и в Калифорнию...
"М-да, в Калифорнию-то все хотят, надо бы экстремизм свой поумерить, или наоборот, как-то усилить. Надо будет со знающими людьми поговорить, да потом просчитать все это. Если все удачно, удачно, удачно...", - замурлыкал Толик. Калифорния как-то грела. Навевала мысли о совершенно другом мире, в который можно протиснуться, попросту использовав интерес америкосов к России и к русскому року в частности. "Если эта жопа упрется и не будет делать то, что я ему скажу, то кранты". Ох, программистом в какую-нибудь контору идти не хотелось, хотя программирование Толик знал неплохо, несмотря на незащищенный диплом. "Надо будет поговорить. Осторожно так поговорить. Убедить, что рефлектировать не нужно. Навертеть херни, морду ящиком - и вперед. Публика в Сибири все схавает, да и не в Сибири тоже. Мы ведь умные люди, консерваторий не кончали, но в университетах-то обучались"

- Ну, и что, по-твоему, это должно быть? - Перов мусолил сигарету и смотрел прямо на собеседника.
- Это должна быть статья.
- Про сортир?
- Нет, про Тюменский фестиваль, - ответил Муслин как можно спокойнее.
- Да, понимаю, понимаю, что про фестиваль, а про сортир-то ты зачем?
- Это не я, это Аксентьева.
- И что Аксентьева?
- Что, что! Я ищу людей, которые бы писали в "Тусовку". Не могу же я один все это осилить. - Виктор прихлопнул ладонью по пухлой пачке машинописных листов
- И, как я понимаю, пока что безуспешно.
- Пока что безуспешно. Но, вообще-то я не отчаиваюсь, время свое возьмет. Перестройка сознания масс уже идет.
- И ты уверен, что скоро все тусовщики ринутся как один корреспондентами в твой журнальчик?
- Ладно, ладно, твой пессимизм мне понятен. Конечно же, не все как один, но должны же найтись люди, которым небезразлично наше дело.
- Ну и хорошо. Однако ты уже нашел. Только я не понимаю, при чем тут сортир. - Перов загадочно взглянул на Муслина. В голове последнего зародились мысли, что Сережа уже давно все понял и начал в своей обычной манере то ли стебаться, то ли провоцировать.
- Спроси у Аксентьевой.
- У Аксентьевой я спрошу. Я уж обязательно спрошу за этот сортир. А потом напишу.
- Вот и напиши. Только вот...
- Что вот? Ты предлагаешь сгладить акценты?
- Да какие акценты? Она же полный бред нанесла.
- Извини, Витя, Аксентьева и сортир - это серьезно. В том смысле, что это симптоматично.
- Хм, не уловил.
- Напрасно, редактор рок-журнала, если он хочет быть в струе, должен улавливать новые веяния и быть на стреме.
- Зачем на стреме?
- Чтобы не пропустить, важные, я вижу как Ульянов Владимир Ильич, архиважные детали, касающиеся нашего общего дела.
- И сортир этот - архиважная деталь?
- На мой взгляд - наиважнейшая.
- Ну, тогда тебе и карты в руки, Сергей, - Муслин успокоился или сделал вид, что успокоился и поднялся. - Пока, мне еще интервью у "Закрытого предприятия" брать. Поеду.
- Езжай, а телефончик Аксентьевой оставь, я с ней на досуге побеседую. Тебе когда опус нужен?
- Нужен был еще вчера.
- Срочно, значит? Хорошо, срочно и побеседую, может быть, то, что у тебя не вышло, у меня получится. Кстати, ты как гонорарные вопросы решаешь?
- Никак.
- Это почему?
- Сережа, ты совсем офонарел. "Тусовка" - самиздатовский журнал. Я делаю его на голом энтузиазме, и странно было бы ожидать, что за статьи я бы платил.
- Хорошо, хорошо, я понял, самиздат - самчитат.
- Будет тебе шутить. "Тусовка" - это серьезное дело. И попытайся в своей статье о Тюмени дать какое-то обобщение, что ли. Все-таки в Сибири у нас непочатый ресурс рок-музыки.
- Ладно, ладно, непочатый! Иди с миром, будет время, напишу.
- Быстрее только. У меня почти все готово. Только с фестивалем этим задержки.
- Ненормативная лексика допускается?
- Только в случае крайней нужды.
- Нападки на власть?
- Можно. - усмехнулся Муслин. - Пусть привыкают.
- Ты что хочешь сказать, что "Тусовку" они читают?
- Ну, в ГБ сказали, что регулярно читают и чтобы мы слишком не зарывались. "Мы, ребята, вам не мешаем, и вы не в свои дела не встревайте" - буквально так.
- Хм, хм, - это меняет дело, - засомневался Перов.
- А что, не можешь без поношений коммунистов? "Огонек" так может, а ты?
- У них в "Огоньке" лексика нормативная, а только про музыку я писать не могу. Меня интересует социально-культурный аспект.
"Во, социолог, а", - подумал Муслин. "И упрямый как черт, может, правду говорят, что у него не все дома. И взгляд с шизинкой и некоторые его высказывания - того-этого... Но как пишет - мне нравится. Ладно, если будет статья, все прощу."
Муслин встал, пожал руку Перову и вышел из комнаты. Перов же, потирая руки, начал громко хохотать. Хохотал он просто так, от избытка чувств. Его веселил сортир Аксентьевой. "Ну, наверчу я там смыслов с коммунистами. Это будет Блади Сабатт! Чертов Блади Саббат. Статейка будет - тушите свет!"
Перов закурил и, разглядывая пустой лист бумаги, принялся обдумывать план. ГБ его уже не волновало

Александр Ребров расслабился. Курить расхотелось. Он стоял у окна на лестничной площадке и смотрел на серую улицу. По этой серой и грязной улице, по мокрому ноздреватому снегу проезжали машины. Александру Реброву было легко и радостно. Он только-только вернулся с тусовки, где оказался центром внимания. Как же! Подающий надежды рок-музыкант из Сибири. Девочки пысали кипятком, юноши предлагали дружбу и портвейн. Там ему было хорошо. По сути дела, он почти достиг того, чего хотел. Хотя, это было бы преувеличением: сказать, что он достиг того, чего хотел. Вовсе нет. Хотел он многого. И пока все это многое было в проекте. Впрочем, честно говоря, он был далек от расчетов. Ему хотелось, чтоб его музыку признавали, чтоб его песни пели во всевозможных компаниях, на всех сейшенах огромной страны. На всех - не больше не меньше. И вот он - момент. Лови момент, Александр, Крючок-Шурик, как ласково называли его в Красноярске, откуда он был родом.
Позавчера он отыграл концерт на Рубинштейна, 13. Питер, Рубинштейна, 13. Маленький зальчик, скорее для камерных выступлений какого-нибудь классического квартета или квинтета. Но в этом маленьком зальчике делался РОК. В нем заваривалась крутая каша рок-революции страны Советов. Рок-волна, призваная смести, уничтожить прогнивший за семьдесят с лишним лет строй, от которого юных и нетерпеливых давно, с пионерских лет тошнило. Об этом уже громко говорили в каждой тусовке, даже на сейшенах со сцены неслись недвусмысленные намеки на скорый конец старого строя. Перестройка...
Александр Ребров ощущал себя рок-мессией. Он был призван на невидимую страшную войну, был признан годным и призван рядовым. Но рядовым он себя не ощущал, он чувствовал себя генералом на страшной стремной войне с чудовищными чмо в партийно-совковой униформе, стремившимися извести, уничтожить все то молодое и пульсирующее новыми, незнакомыми большинству ритмами, стремившимися убить, похерить РОК.
Я растафай! Хой!
Он пел песни, наполненные русскими мотивами. Он был подключен к могучему, живительному источнику русского. Всего русского, скоморошьего, того, что накопилось за тысячу лет русского государства. И мутноглазые чмо не могли уничтожить, выскоблить эту жизнерадостную русскость из памяти народной, из памяти самого Реброва, в которой причудливо переплелись и русские величавые песни, и негритянские блюзы, и ямайские джа-ритмы. Его считали сибирским самородком, да он и был им - самородком. Ему удавалось все - и резкие, ввинчивающиеся в кровь ритмы и жесткие, расплавляющие мозг слова. Он был гений. Настоящий гений рок-бард-поэзии. Ни у кого не заимствовал ни строчки, писал все сам. Кровью. Тексты его воспринимались легко, в них не чувствовалось ни пота, ни этой самой пресловутой крови, толпа тащилась, когда он, чуточку шепелявя пел: "Вороны, чужие вороны шелестят крылами над Москвой..."
Итак, Ребров расслабился. С момента приезда в Питер он находился в стремном скрученном состоянии. Все мысли вращались вокруг предстоящего концерта. Это был момент истины. Все должно было решиться здесь и сейчас. Вся его дальнейшая жизнь зависела от двухчасового выступления в этом маленьком зальчике на Рубинштейна, 13. Но все прошло как нельзя лучше. Приняли его на ура. Питер был покорен. Как и Москва. Москву он завоевал еще в прошлом году, но Питер, недостижимый Питер! Центр советского рока. Ребров не признавал зажравшуюся столицу. Он считал, что музыка и поэзия проявляются только в туманном сыром городе на Неве. "В Москве царит сплошной стеб, это - не искусство. это - от лукавого. Достаточно нам уже врали и обстебывали самих себя своими речами толстые партийно-советские лидеры. Нет, Москва - гнилой, по большому счету, город."
Здесь, в Питере, он чувствовал себя хорошо, покойно. Здесь все было по кайфу. И девочки какие-то не такие как в Москве, а уж тем более как во всем остальном совке. Нет, что ни говори, а Питер - это столица. Самая настоящая. Ребров расслабился. Он вспоминал, как закончился концерт, как бросали на сцену бордовые гвоздики, а он поднимал их и швырял с перекошенным от счастья лицом обратно в зал. Вспомнил, как организаторы волокли его по кривым коридорам на улицу, как они маскировались под обычных рокеров, якобы возвращающихся с концерта. Вспомнил, как бесновался народ перед сценой, пытаясь добраться, прикоснуться к нему - новому кумиру. Это был триумф. Настоящий триумф. Ребров поднял глаза, оторвал их от серой, загаженной улицы. "Господи, я сделал это. Я теперь настоящий. Все теперь будет не так. Все теперь будет по-другому. Я сделаю это, я - настоящий русский рок-певец, рок-скоморох. Я - гений".
Внезапно сильно кольнуло сердце. Дыхание перехватило, под левой лопаткой заворочалось, засвербило что-то плотное, колючее. Ребров прикрыл глаза. Устал, да и море разливанное портвейна, ритуального напитка совдеповских рокеров, сказывается. Ничего, сейчас все пройдет, все как рукой снимет.
"Я - гений!"
Сердце не отпускало. Ребров осторожно вытянул из кармана джинсов пачку "Примы". Нужно закурить и все пройдет. Нельзя расклеиваться. Переживший триумф не может вульгарно умереть на лестничной площадке. Тем более, он вышел сюда покурить. Хозяева, давние друзья Реброва, наверное, уже заждались. Его ждет обильный стол, вкусное вино и, на десерт, крутая трава. "Афганка", многозначительно сказал Юрец, помахивая толстым пакетиком. Афганка так афганка. Можно будет покурить, послушать музыку, поговорить, наконец. Алка расскажет еще раз, как она стояла в толпе у сцены, как визжали девчонки, увешанные феньками, как ревел, вставал на уши зал. Бальзамом прольются ее слова. Он расслабится и заснет в кресле, и хозяева выключат свет, боясь потревожить сон Александра Реброва, сибирского самородка, новоявленного гения.
Сердце заболело еще сильнее. Все бы ничего, но начала болеть голова. Болела она странно. Что-то ввинчивалось в бровь над правым глазом, такое впечатление, что что-то высасывало кровь и мозг. Правый глаз ломило, выталкивало из черепа.
"Как бы не вспух глаз-то. И чего это со мной случилось? С чего бы это?" Ребров глубоко затянулся и прищурившись взглянул на улицу. Машины все также месили грязный подтаивающий снег. На улице было скучно. Редкие прохожие торопились по своим делам, не подозревая, что проходят мимо пристанища новоявленной звезды. "Я - рок-звезда. Ну, не звезда, звездочка. Но теперь я своего не упущу. Дам стране угля. Они у меня попляшут, комсомольцы-добровольцы. Я создам совершенно новую, русскую манеру петь рок. Я русский, я должен держаться корней". Голова раскалывалась, мысли постепенно мешались.
Захотелось выбросить сигарету и лечь, закрыть глаза, раствориться в темноте, заснуть.
Александр Ребров закрыл и снова открыл глаза. Машинки внизу раздваивались, мельтешили внизу. "Заболел", - мелькнула мысль. "Надо же, как не вовремя. Завтра еще в рок-клуб идти, договариваться о новых концертах, через полгода. А как я пойду, если расклеюсь, расползусь. Впрочем, Юрец с Алкой подлечат. У них где-то коньячок оставался. Уж больному-то выделят, не зажмут. Приму полстакана - вылечусь." Мысли струились неспешно, словно сигаретный дым, ползущий в форточку. Внезапно его осенило. Он влез на высокий подоконник и рванул шпингалеты. Окно распахнулось.
"Хорошо! Свежий воздух - это в кайф!"
Свежий, холодный, насыщенный влагой воздух действительно подействовал отрезвляюще. Голова болела уже меньше, но сердце... Сердце билось, как загнанный зверек. Билось о ребра, болело тупой надсадной болью. Люди внизу расплывались в мешковатые вытянутые фигуры, смешно переваливались на снегу. Ребров выбросил окурок, проследил за тусклым огоньком.
Бычок упал в лужу и погас. Ребров хотел закрыть окно, но вдруг услышал шепот: "Не надо..."
Александр оглянулся, никого на площадке не было. "Устал я, пора на отдых. К Юрцу..."
"Не Юрец тебе нужен, а я". Шепот стал громче. Казалось, он шел от стен, вымазанных серо-зеленой ядовитой краской.
"Что к чему... Ничего не понимаю, вроде не курили еще. А от портвейна такого быть не может". Ребров не испугался. Тертый был, крученый. Не один раз на крутых тусовках бывал, всего насмотрелся. Но шепоток со стороны услыхал впервые. "Что-то это значит. Неспроста это все. Видимо крепко меня зацепило. А, может, это мания величия. Торкнуло меня, пробило... Я, мол, - гений. Вот и съехал чуток. А ну как сейчас себя Ленноном воображу," - пытался шутить Ребров, но низ живота сильно похолодел, словно поселилась в нем мокрая склизкая холодная жаба. Стало страшно. Неожиданно он краем глаза заметил что-то шевелящееся сбоку. Что-то отслаивалось от стены. Какая-то тень, прозрачная, но внутри ее скапливался туман. Ребров вздрогнул, повернул голову. Тень пропала, но не так быстро, как должна бы. "Что-то там есть. Что- то... Неспроста все", - подумал он и перекрестился, сунул руку в ворот свитера, сжал потной ладонью крест. вымученно улыбнулся. "Показалось. Устал я..."
"Устал, так отдохни", - это, казалось, выдохнули стены окружавшей его лестничной клетки. Она и впрямь превратилась в клетку. Стены давили, наступали. Дышать стало трудно, сердце подкатило к горлу. Уже не болело, но стремилось наружу вместе с хриплым дыханием.
Ребров взглянул вниз, на грязный мокрый асфальт. Прохожих уже не было. Нависали сумерки. Он отчетливо видел самые мелкие детали: пробки от пивных бутылок, окурки, какой-то посторонний мусор. Серые комки снега на глазах расплывались, будто бы таяли. "Это - иллюзия. Вечер. Холодно уже". Но снег таял, растекался грязной лужей под окном, словно асфальт превратился в электроплитку. Ребров видел даже парок, поднимавшийся от воды. "Черт, я схожу с ума. Этого не может быть".
"Это узел, здесь все может быть. Встань-ка на подоконник", - голос отлепился от стен, он существовал как бы сам по себе, не принадлежа никакому носителю.
"Какой узел? Какой узел?" Ребров заговорил вслух, частя и пришепетывая. Стены сдвинулись с места, надвигались, наезжали на него. Пытались зажать. Александр Ребров неожиданно подумал, что не выберется живым из этих заплеванных серо-зеленых тисков.
"Ну, что, сам или помочь?" - голос раздраженно вибрировал, стены мутнели. Из них вылуплялось нечто. Нечто жуткое, прозрачно-тусклое, мертвое, но одновременно и живое. Вот проявились руки, нет, не руки - лапы. Потом из стен вылупились маленькие головы. Оскалились мерзкими харями.
"Это не я. Это не со мной происходит..." - рука Реброва все еще сжимала нательный крест. Ледяной пот струйкой стекал между лопаток, клейко пропитывал рубашку и свитер. Он отступил на шаг и уперся спиной в подоконник.
"Ну что, сам или помочь?" - мерзкие хари скалились, дышали ему в лицо. Веяло слабой гнилью, кладбищенским таким запашком. Вот к нему потянулась лапа, усеянная струпьями, гниющая, с отваливающимися кусками кожи. Под лохмотьями шкуры виднелось мясо.
Все это видение было нереальным, полупрозрачным. Александр уперся спиной в подоконник. Помедлил чуть-чуть и взобрался на него. Оглянулся. "Свержусь, даже "еб твою мать" сказать не успею, - подумал он. - А может быть они этого и хотят? - кольнула, обожгла шальная мысль. "Нет, не может этого быть. Это ЛСД. Где-то я "кислоты" глотнул и сам не заметил. Может, Юрец пошутил?"
"Какая "кислота"? Ты наш. Давно пора к нам".
Жуткая пасть оскалилась, губы растянулись, демонстрируя пеньки гнилых зубов.
"Сам, сам давай".
Лапы приближались, подталкивали его в проем окна. До Реброва дошло.
"Они хотят, что бы я вниз шагнул. Не хочу!"
Он собрался и прыгнул на полупрозрачных монстров. Лапы взметнулись навстречу, материализовались крепкими жесткими жгутами. Он трепыхался, перевитый ими, старался вырваться. Жгуты вынесли его в окно и размякли, превратились в кисель.
"Нет! Я - гений русской интеллигенции!" - закричал он, падая спиной в пустоту. Последнее, что он увидел: мерзкие хари ухмылялись. Внизу постепенно собиралась толпа. Народ, казалось, исчезнувший с улиц, появился, как по мановению волшебной палочки.
"Выкинули! выкинули! Я видела! Это же Степка Грибоедов с Черной Речки!" - истошно вопила толстая низенькая баба.
Через несколько минут боли Ребров скончался.
Народ прибывал.

- Ты, что собираешься продолжать этот цирк?
- Какой цирк? - невозмутимо спросил Димочка Резников, набивая косяк.
- Какой-какой? Тебе что, непонятно?
- Непонятно, какой еще цирк? - косяк не получался, руки дрожали, и бесценная трава просыпалась на ковер.
- И ты еще будешь спрашивать меня? Ты же сам все прекрасно понимаешь! - разозлилась Аксентьева.
- Ну, когда ты начинаешь орать, то понять можно только одно - что тебе что-то не по кайфу. - Резников пытался хоть как-то спасти косяк и начинал раздражаться.
- Может объяснить тебе, дураку, что мне не по кайфу? - Алка завелась окончательно.
- Объясни, будь добра, и подай мне карандаш.
- На хера тебе карандаш?
- Косяк забить, дура!
- Вот, теперь все знакомо, наконец-то ты именно такой, каким я и хотела тебя увидеть.
"Ей, что, нравится, что ее дурой называют. Ну и дура! Полная дурища. Если начнет орать, выкину косяк и поеду на репетицию", - несколько непоследовательно подумал Резников и начал оглаживать наполовину забитую папиросу. "Мира мне хочется, тишины, спокойствия. И Аксентьеву".
- Да ты на своих друзей посмотри! С какими идиотами ты связался!
- Что тебе не нравится? Бах и Вайцех вполне нормальные чуваки. Мне с ними интересно.
- Да на рожи стоит взглянуть, сразу видно, что уроды.
- Почему уроды?
- Слишком много понимают.
- Зря ты Алка, я то ведь тоже, наверное, много понимаю.
- Ничего ты не понимаешь. У них на ихних харях самодовольство.
- С чего ты это взяла?
- Да они народ дурят своей музыкой. Музыка у них такое говно, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
- Ладно, не заводись, нормальная музыка.
- Может быть! Они же умные, выучили непонятные аккорды, понабрались слов от наших и туда же, музыку ваять. Ваятели хуевы.
Аксентьева настолько завелась, что хотела добавить еще пару слов о поэтическом творчестве Вайцеховского, но потом решила не пережимать. Резников сидел и молча смолил свой так и недокуренный косяк. И рожа, как показалось Аксентьевой, у него была глупая и счастливая.
- Ну, скажи ты наконец, на кой черт ты с ними связался, ведь музыки от них никакой, а текста ( в слове текста ударение Аксентьева всегда ставила на последний слог ) - в газетах круче пишут.
- Меня творчество интересует, а не идеология.
- Да оставь ты эти красивые слова для Муслина. Он про это творчество уже целую папку бумаги исписал.
- И еще испишет, потому что творчество это всегда, а газеты - временно.
- Ты этой травой забодал. Вот если бы ты был такой умный без марихуаны, я тебя бы больше любила.
- А сейчас что, любишь меньше?
- Меньше, потому как ты с педиками связался.
- Как, как?
- А ты не замечал, как Вайцех своей попой на сцене крутит. А ваш Бах, дегенерат полный, головой в такт кивает и облизывается. Да еще и на тебя косо смотрит.
- Хм, чего-то я этого не замечал. По-моему они вполне нормальные, гетеросексуальные.
- Это ты не замечал, а мой наметанный женский глаз все видит.
- Да твой наметанный женский глаз видит только то, что ты хочешь.
"Хочет меня отвадить от группы. А с чуваками интересно. Бахметьев придумывает хитрые ходы. Барабанщик, Бонус, тоже, лишь бы Вайцех в ритм попадал, на нужную долю..." Он выкинул докуренный косячок и поднялся.
- Нет, Алка, не замечал я, что они педики.
- Ну так в одну прекрасную ночь заметишь. Только учти, меня с тобой рядом уже не будет.
- Ага, сделала, что смогла, и в сторону.
"Ну, положим, я еще не все смогла, уж больно противные эти "Пупсы" и слишком много о себе понимают. Я еще попозже с Риткой Котовой поговорю. Это насчет подарков. А что, сказать ей, что Бахметьев спит с Перовым. Интересно? Интересно. Вот и пусть Вайцех покрутится, а Бах, тот вообще достал, вечно в гримерке волком смотрит, будто сделала я ему чего. Иногда такой взгляд, словно ненавидит".
- Так не замечал их голубые повадки?
- Не замечал, Алла, и давай прекращай, я на репетицию опаздываю.
- Давай, давай, поспеши, там Перов как раз на свои длинные ногти смотреть будет. Во! Пальцы растопырит и пялится, пялится, да еще и думает, поди, при этом с тоской "Ну кто же меня снимет. Ну почему здесь не Америка?" Давай, давай. Лети, гитару только свою не забудь.
- Ну, это уж я и без тебя понимаю.
- Ну, еще не обкурился?
- Ладно, ты и сама не против пыхнуть.
- Так смотря когда и с кем.
"Сегодня пыхнул вовремя, достала она меня своими причитаниями. Сказал же им - до первой лажи. А лажа все равно когда-нибудь приключится, не сегодня так завтра. Без лажи не бывает", - философски подумал Резников и поехал на репетицию.

Перов с Котовой обсуждали животрепещущую тему. Еврейский вопрос в России всегда стоял остро, а с хлынувшей вместе с мутной волной перестройки информацией, стал еще острее. Расстановка сил была такова: Перов, как всегда, защищал евреев, Котова, желая его подколоть, костерила почем зря.
- Ты что, Рита, всерьез уверена, что именно евреи заварили всю эту кашу с революцией?
- На сто процентов. Ты бы почитал "Огонек".
Перов прилег на пол и усмехнулся. Перестроечный "Огонек" во главе с Коротичем был его любимым чтивом. Правда, он ни на грош не верил ни редактору, ни журналистам. Перов был более чем, уверен, что этими самыми публикациями журналюги, которых они с Бахметьевым, внимательно изучив наследие китайской культурной революции, во время которой искоренялось восемь категорий поганцев, однажды поместили в девятую категорию поганцев. Они тогда похохотали немного и, вдув травы, нашли еще одну категорию - журналистов. Так вот, Сергей на сто процентов был уверен, что все эти московские перестроечники, вздыхавшие на страницах "Огонька", как им было плохо во времена Брежнева, а о Черненко, об Адропове - и говорить нечего, просто зарабатывают себе капитал, только непонятно какой, политический или реальный, выражаемый в денежных знаках. А Коротич ихний только спит и видит, как съебаться из России в Америку. И справедливости ради, требуется отметить, что Перов оказался прав, где-то в конце перестройки Коротич уеб в Америку читать лекции по литературе. Он, оказывается, был известным украинским поэтом. Ну ни смех ли, а? Перов лежал, полуприкрыв глаза, и лениво вел спор.
- Да, - едко говорил он. - Евреи всегда пили кровь христианских младенцев.
- Сережа, ты не передергивай, в ЧК работало до хера и больше людей твоей любимой национальности. Просто они вырвались из своей черты оседлости и дорвались. От ненависти они и всю русскую интеллигенцию похерили.
Котова была зла и не стеснялась в выражениях.
- Ну да! Ты еще скажи, что евреи царя шлепнули.
- Юровский кто по-твоему, не еврей?
Тут в разговор встрял Бахметьев.
- Ничего, попозже Сталин этим евреям новую черту оседлости очертил - Биробиджан, - и громко захохотал.
- Ты про этого кровопийцу вообще заткнись. - Перов уже начинал психовать.
- Сережа, - тихо, стараясь его успокоить, сказала Рита, - вот еврея-рабочего почему-то нет. Это ты как-нибудь можешь объяснить?
- Евреи, в силу своей скученности и вынужденности сохранять самих себя, были просто умнее других, русских, к примеру. Вот и поступали в вузы. А ты оперируешь аргументами самых закоренелых антисемитов. Тебе только еще смазные сапоги осталось одеть и в Охотный ряд.
- Знаешь, Перов, - заявил Бахметьев, - ты этими евреями заебал. Я заметил, что какую бы херню какой-нибудь еврейчик не сотворил, ты его всегда под защиту возьмешь. Может быть, ты сам - еврей, так скажи, бить не будем.
- Да нет, я просто настоящий демократ.
- А мы что, говно на палочке? - спросила Рита.
Перов смутился.
Алекс решил немного подколоть их троих, и заметил:
- И запомните, господин Перов, вы никакой не демократ, а просто всего боящийся либерал, типа папаши Верховенского из "Бесов". Это, кажется, ваша настольная книга. Так советую перечитать. А по поводу еврейского вопроса могу заметить вам следующее: если Перов его еще раз при мне откроет, то я его волевым решением закрою.
- Позвольте узнать как, господин хороший, - Перов весь трясся, и вид у него был не самый лучший.
- Да просто дам тебе в лоб, и еврейский вопрос будет закрыт.
- Во! Тут и смазных сапог не нужно, - обрадовался Бахметьев.

Настроение у Алекса было хуже некуда. Он очень не хотел идти на поклон к Багрову. Чувствовал какой-то подвох в просьбе монголоида насчет концерта. Но идти было надо. Кроме Степки никто не поможет. Монголоид, видимо, четко знал чего он хочет, держался так уверенно и объяснил все путем, но вряд ли ему нужно только взглянуть на сибирских панков и ощутить касание их энергии. "Как он там выразился? Энергия смерти? Или энергия разрушения? Черт, на сибирскую мертвечинку тянет гада. Вот бы его на концерт "Гражданской Обороны" провести, но Летов где-то в Москвах отирается, его не достать, хотя было бы очень интересно переключить стрелки на Егорку. Пусть бы его доставал своей энергией, уж Летов бы ему этой мертвечинки подкинул бы выше крыши..."
Старая электричка, дребезжа и скрипя, прогромыхала по железнодорожному мосту. Из задумчивости Алекса вывел хрип динамика: "Центр!", он спохватился и пулей выпрыгнул из вагона навстречу холодному ветру. Погода не баловала. Если март был лучше некуда, то апрель, словно с появлением их незваного (или все же званого?) гостя, буйствовал и не оставлял никаких шансов. Мартовская оттепель сменилась холодными северными ветрами и периодически с серого неба сыпалась сухая снежная крупа. Больше всего Алекса раздражал этот треклятый ветер. Он, казалось, специально проникал сквозь все щели и дыры, чтобы выморозить всю душевную доброту и надежду на лучший исход этой весны, заставлял дрожать и постукивать зубами на улицах, А Энск - городок немаленький, концы приходится делать еще те...
Алекс легко взбежал по выщербленной обледеневшей лестнице и направился к Красному проспекту. Целью его похода был обком комсомола, где и окопался этот рок-диверсант, как иногда он в узком кругу позволял себе называть Багрова. Сегодня предстояла нелегкая, просто даже очень нелегкая беседа с партийным функционером. Конечно, можно было бы найти Заиграеву, поговорить сначала с ней, попросить ее подготовить Багрова. Все-таки женщины, особенно близкие, многое могут в отличие от простых приятелей, тем более Алекс вовсе не считал себя приятелем Степана. Так, седьмая вода на киселе, встречались в кулуарах, беседовали о тактике и стратегии при организации концертов, случалось, и спорили, но мирно, не то, что до драки, даже до повышенных тонов не доходило. Алекс для себя давно решил, что кричать на людей, прикоснувшихся к власти, бессмысленно, а Багров в силу своего высокого по отношению к нему положения всегда был корректен, подтянут и даже на сейшена являлся в костюме с галстуком. Как же! Положение обязывает.
Короче говоря, Багров при встрече не вызывал у Алекса никаких эмоций, ни положительных, ни отрицательных. Делает свое дело парень, причем неплохо делает и хорошо. Причем, хорошо всем и рок-общественности и комсомольцам. Одни оттягиваются на нечастых концертах, другие ставят в своих таинственных планах галочки и получают благодарности из другого обкома. Такой вот симбиоз.
Алекс прошел мимо скучающего милиционера, скупо бросил ему: -"Я на третий, к Багрову."
Милиционер безразлично кивнул, проводил его взглядом и снова уткнулся в какую-то газетку. "Поди, свою газету читает, "Момент Истины"," - мелькнуло в голове у Алекса, пока он поднимался на третий этаж, "Сейчас этих перестроечных газет развелось видимо-невидимо, каждый делает свой маленький бизнес..." Он толкнул тяжелую дверь и оказался в кабинете Багрова.
Багров коротко взглянул на него и устало произнес: - А, и ты по мою душу. Да знаю я все, Костик, вон, Копейка рассказал. - он кивнул в сторону длинного тощего парня сидевшего рядом. Сердце ухнуло куда-то в желудок.
"Кто? - подумал он, - Кто ляпнул-то? Ритка? Перов? Я? Что им еще известно? Елкин корень, монголоид же предупреждал, что о нем и о том, что творится на Западном ни единая душа знать не должна! Господи, кто проговорился? Монголоид же с дерьмом смешает, а потом тык кинжалом в зеркало и - все, тушите свет, готовьте свечи..."
- Что рассказал? - хрипло спросил он и недобро покосился на Костика. Он его уже ненавидел.
- Да все, - Багров медленно и отрешенно перебирал бумаги, лежащие перед ним на столе. - Все.
Видно было, что у Степана настроение под стать утру, если еще
- Да не тяни резину, Степан, говори! - Алекс еле сдерживался,
чтобы не шарахнуть кулаком по столу.
- Ребров погиб, - выдохнул Костик и замолк.
- Ну вот тебе и все новости.
- А еще что? - нервно проговорил Алекс. Сердце продолжало мерно сокращаться где-то в области желудка. Ему стало не на шутку страшно, вдруг всем уже известно, из-за чего тот погиб.
- Собственно, это и есть все. Сидим, вот, думаем, кого отправить на похороны.
- Фу, ну слава Богу, - пробормотал Алекс и тут же спохватился, что получилось не очень прилично. Могут понять, что он рад произошедшему, хотя это далеко и не так. Только уж как-то слишком быстро все произошло. "Яд немедленного действия..." - подумал он и неожиданно сердце вернулось на место и заработало как всегда неслышно и тихо. Незаметно. Словно его и не было никогда.
Багров поморщился, а Костик Копейка тихо и скорбно произнес: - Тебе-то похер. Ты никогда его и не признавал. Всегда говорил, что он козел.
Костик Копейка был фанатиком Рока. Слушал и восхищался всем, что более или менее похоже на музыку. В круг его интересов входили и все питерские команды, от Морозова до Гребенщикова и московские, начиная от "Мухоморов" и "ДК" и кончая "Звуками Му". Особую же любовь он питал к одиночкам, рок-бардам. Юра Наумов да Саша Ребров. И еще кто-то, Алекс уже плохо ориентировался в этом скопище волосатых эпигонов, повторяющих Гребенщикова, Майка, Высоцкого и Окуджаву вместе взятых. Алекс любил мощь электричества и не выносил манную кашу акустики.
- И сейчас скажу, - агрессивно сказал он. - Только козел может так нажраться, что покончить с собой.
- А ты откуда знаешь? - подозрительно спросил Костик.
- Да ниоткуда. Как еще он мог погибнуть? Только нажраться и выкинуть что-нибудь эдакое. Панковское, - ехидно добавил Алекс, - чтобы больше народу оценило.
- Мудак ты, Алекс, - вяло произнес Копейка и замолчал.
- Ладно, я к Степану с предложением пришел, так оно очень даже вписывается в тему.
- Да? - спросил Степан. Похоже было, что сегодняшний день комсомольцы должны зачесть ему за год, так устало и выжато выглядел функционер.
- Предлагаю устроить панк-сейшен. Пригласим "Пупсов", "Гражданскую Оборону", еще кого-нибудь. Можно под этим соусом, ну, под предлогом смерти Крючка, такое устроить? - цинично спросил Алекс.
Багров не удивился. Просидев на своем месте столько лет, он уже отвык удивляться. Только Костик заерзал рядом, но все же произнес: - "Степа, давай, а?"
"Поддержал, значит. Тоже хочет музычку послушать, говенщик треклятый. Ничего, на похороны съездишь зато, потусуешься там с друзьями. Но поддержка мне нужна".
- Вы считаете, это нужно? - Степан устало прикрыл глаза.
У Алекса создалось впечатление, что тот уже давно все решил и просто или тянет время или хочет услышать какие-нибудь весомые аргументы, чтобы предстать с ними перед начальством.
- Нужно, Степа. Соберемся, помянем Крючка. - Костик вибрировал как струна.
- Лады, помянем. Где?
- Да в ДК Горького, на Чкалова не потянем.
- Ладно, надоели вы мне хуже горькой редьки. Будет вам сейшен. Но, смотрите, чтобы ни ширева ни бухла не было. Сами понимаете, поминки ведь хотите ему устроить. Менты там будут и все такое.
- О'кей, Степа, так я пойду ребят предупрежу.
Багров кивнул и уткнулся в бумаги, давая понять, что аудиенция закончена.
"Все, я свое дело выполнил, но как все быстро с этим уродом приключилось, надо было бы у Копейки вызнать все, но не жалует меня крокодил длинный, а все из-за поганого Крючка. Ох, отыграется мне еще эта смерть. Но сейшенок в кармане, монголоид будет доволен. Но как удачно все получилось, без особых напрягов. А с Копейкой? Да хер с ним, с Копейкой..."
Алекс вышел на крыльцо перед обкомом и довольно потянулся. Настроение поднялось, но захотелось выпить. Он с трудом подавил желание купить пива и, словно на крыльях, направился в сторону платформы, где останавливались электрички.
Пора и домой. Доложить, что все идет по плану.

Муслин бродил по комнате, грыз карандаш и мучился творчеством. Он, кровь из носу, должен, просто обязан написать статью о последнем фестивале в Тюмени. Писать он мог быстро и много, но все осложнялось тем, что это должна быть эпохальная статья. В связи с этим он раздумывал о словах Аксентьевой. Из головы никак не выходил ее сортир.
Глупость, конечно, но что-то в этом было. Рок-революция из залов и квартир перемещалась на улицы и стадионы. Но вот конец этой революции вызывал некие опасения. Неужели все должно кончиться именно сортиром, кончиться тем, то охуевшие тусовщики могли докатиться до такого, чтобы повесить на стенах туалета фотографии своих героев. Жаль, но тут под рукой пребывал Перов, который мог бы осмыслить это более глобально, нежели Муслин. "А что, собственно, должен осмыслить Перов?" - подумал Витька и, продолжая грызть карандаш, начал перелистывать свой личный архив. В папочке были ксероксы из самоиздатовских журналов - интервью, статьи о фестивалях и концертах. Имели место и фотографии. Глядя на загадочного БГ, Муслин понял, что он никогда не повесит фотографию этого человека в сортире. Перед Гребенщиковым он благоговел, постоянно интересовался мнением тусовщиков о его творчестве и очень часто находил понимание. Вот он - реальный герой нашей революции. Эта бескровная революция уже в домах и залах. Мысли и музыка уже задели души многих и многих. Но этого все равно мало. Для того, чтобы победить систему нужны еще большие усилия.
О! Вот и начало для статьи. А все благодаря этой дуре, которая первая досрала, что в стране наряду с перестройкой, происходит и более глобальное событие, называемое Рок-революцией. Муслину прекрасно было известно, что солдаты этой революции далеки от совершенства. Факты упрямая вещь - марихуана, ханка, кофеин, колеса и прочая дурь. Но это издержки, это просто издержки. В конце концов, от этого еще никто не умер, но все возможно, поэтому тему эту околомузыкальные круги предпочитали не поднимать. Установка в тусовках была простой и ясной - нагло глядя в глаза ментам и гэбистам отказываться от всего. Здесь, в Сибири, это прокатывало, а вот в Москве, Питере, Свердловске иногда и сажали. Тогда появились статьи о "Рокси", "Урлайте", "Тусовке". Да, правильно, мы делаем такое важное дело, а менты и Гэбье все пытается притормозить, лишить нас солдат нашей революции и спустить пар из старого коммунистического котла.
А тут еще и панки, странно подстриженные, с кольцами в ушах и цепями на шее. Кто они такие? Муслин иногда подумывал, что это некие персонажи, вносящие абсолютно деструктивную струю в их общее дело. Но они тянутся к музыке, что-то поют, что очень напоминает стеб - злую издевку над серостью масс и вообще "совкового" быта. Лозунг "будущего нет" несколько пугал, но с легкой руки Летова - ярчайшего представителя молодой школы, лозунг "будущего нет", от которого за версту густо несло Малькомом Маклареном и "Sex Рistols", был сменен на более нейтральный, но все равно крутой. Летов все концерты начинал с крика "Панки, хой!". В зале моментально возникало оживление и смех. Да, именно сибирские панки могут заменить деструкцию Sex Рistols на что-то более осмысленное. В конце концов, чего им там в Англии бунтовать, если у них все есть, а у нас в стране, кроме талонов на колбасу, нет ничего. Кроме обещанного давным-давно светлого коммунистического будущего. Только это будущее каждый день откладывалось на завтра.
"М-да, может так и назвать статью "Герои рок-революции" и пошире развернуть тему?".
Муслин бросил карандаш и подбежал к старой раздолбанной "оптиме". Ничего, старушка, ласково погладил он печатную машинку, ничего, ща мы им впарим. Так, не забыть перечислить всех героев Питера, Москвы, Свердловска, упомянуть вскользь о панках, которых в серьезных тусовочных кругах никто не принимал всерьез. Муслин закрыл глаза. "Панки, хой! Будущего нет!". Вот и название для следующей статьи, статьи о сибирских панках. Он прекрасно понимал, что там, на западе совка панки какие-то не такие. Виктору казалось, что там играют в панков. Там играют, а здесь живут. Про это и буду писать позже. Ну, а сейчас - рок-революция и ее герои. Кинчев, Цой, БГ, Вася Шумов... Все они обладают мощнейшим потенциалом, все они герои нашего дела. Муслин поплевал для счастья и удачи на руки и взял в оборот раздолбанную печатную машинку. О сортире он писать не собирался, предпочитая отдать это на откуп Перову. Но Аксентьеву, следовало бы как-то отблагодарить, именно ее сортир и ее слова о Рок-революции и явились причиной тех сумбурных мыслей, которые сейчас предстояло подгладить, причесать и написать после этого настоящую статью, которая будет сигналом, знаком того, что в стране наступила новая эпоха. Эпоха Рок-революции. И Муслин принялся печатать.

Рита откусила от бутерброда большой кусок и развернула "Комсомольскую правду". Она любила читать за едой, испытывая непонятное удовольствие от одновременного поглощения пищи и информации.
Сегодня она проснулась довольно поздно и сразу же отправилась за газетами. Выписывала она стандартный набор молодого интеллигентного человека: "Комсомолку", поскольку была пока еще в комсомольском возрасте, журнал "Даугава", поскольку там попадались неплохие литературные заморочки и, как дань демократии - журнал "Огонек". Больше всего она любила все-таки "Огонек". Там сплошь и рядом в каждом номере встречались такие статейки, что просто дух захватывало. Все же Коротич молодец. Правильным курсом идет товарищ! Чтение "Огонька" заставляло думать, что началось если не покаяние, то какое-то его подобие. Все журналисты, которых Рита, вообще говоря, памятуя недавний застой, недолюбливала, обретя вожделенную свободу слова, словно соревновались между собой в поисках жареных фактов, а так как страна была большой и беспорядок в ней тоже был грандиозный, под стать площади территории, то в крутых темах недостатка не было. Тем более, что подавляющее большинство материалов было не о настоящем, хотя и этого хватало, а о прошлом страны. Рита иногда даже терялась. Вот Свинья, питерский панк из команды "Автоматические удовлетворители" пел, что "будущего нет", а оказалось, что у них, у молодых, нет и прошлого. Настоящее же зависло в таком тумане, что Рита надеялась только на Яковлева и Горбачева. Ей постоянно казалось, что все шатко и зыбко и еще возможен крутой поворот на сто восемьдесят градусов. Туда, назад, в такое говенное прошлое ей возвращаться не хотелось. Правда, что должно произойти в будущем страны и ее самой, ей оставалось непонятно. Но курс взят! Уже начали поговаривать о Берлинской стене, о том, что этот позор должен быть стерт с мировых карт навеки. Вот и хорошо, если бы еще в личной жизни наметились какие-нибудь перемены к лучшему, то она вообще бы никогда...
Размышления ее были прерваны шумом в комнате. Она было вскочила, чтобы броситься на помощь Перову (ей почему-то показалось, что с Сергеем что-то стряслось такое), но потом вспомнила, что там, в комнате, находится лама. А его ей видеть было неприятно и стыдно. Стыдно из-за того, что она поддалась на удочку и приняла участие в том нелепом спектакле, когда лама ткнул в отражение Реброва этим зловещим кинжалом, стыдно, собственно говоря, не из-за того, что за этим должна будет, как подчеркнул монголоид, наступить смерть последнего скомороха России и Советского Союза, а из-за идиота Вайцеховского и того, что с ней случилось позже. Она долго искала разумное объяснение тому, что кровь хлынула из нее как из... Как из...
Рита растерялась, потому, что не могла подобрать сравнение. На ум почему-то пришла фраза "как из зарезанной свиньи", и она хихикнула. В комнате закашляли.
"Перов подает признаки жизни. Вчера они с монголоидом шатались по городу и Сережка пришел какой-то странный, весь взъерошенный и мокрый. Выпил пару чашек горячего чаю и сразу же, ни слова не говоря, лег спать." Ночью, как ей показалось, спал он плохо. Сквозь сон она слышала, как он бродил от окна в комнате, рядом с которым бросил свою куртку до кухни и повторялось это не один час. Он курил сигарету за сигаретой и вполголоса матерился. Она хотела было позвать его и спросить, что его так мучит, но лень пересилила и она окончательно и бесповоротно заснула.
Итак, она откусила от бутерброда большой кусок и развернула "Комсомолку". Взгляд ее сразу же остановился на музыкальной страничке.
"Так, это интересно: в Горбушке концерт "Cream-Xtream", забавной группы, выступление которой она видела в Энске, когда эти смешные веселые датчане приезжали посмотреть на Сибирь. Так, и..."

И тут она подавилась колбасой. Сильно.
В "Комсомолке", на третьей странице, отведенной под сообщения о музыкальной жизни молодежи, она увидела маленькую заметочку. Совсем небольшую, но ей хватило. Она еще продолжала кашлять, когда на кухне возник заспанный Перов.
- В чем дело? - недовольно поинтересовался он.
Видимо, шум мешал ему подремывать в одиночестве. Вернее, в относительном одиночестве, поскольку монголоид имел свойство сливаться с окружающей обстановкой и они с Ритой его последнее время практически не замечали. Не замечали физически. Аура же квартиры была наполнена чем-то таким... Непонятным и тоскливо-жутким, от чего у Перова постоянно болел живот.
- В чем дело? - поинтересовался он и Рита, все еще кашляя и утирая невольно выступившие слезы, протянула ему газету.
- Так, понятно. - Перов по диагонали просмотрел газету и обнаружил то, что требуется. - В самом расцвете сил и творчества... Безвременно погиб... выпал... М-да, из окна... Очевидно, несчастный случай... Мы не забудем... Скомороха Русского Рока Александра, хм-хм, Реброва.
- Господи, как же так, - Рита, наконец, прокашлялась и начала плакать.
- Кончай сырость разводить, мы влипли. Слышишь Ритуля, мы влипли в та-а-акое...
- Вот и я говорю, как же так. - всхлипнула Рита. - Это же мы его...
- Ну, мы. Это мне давно было понятно, только вот интересно, как на самом деле все произошло. Как он мог в абсолютно нормальном состоянии выпасть из окна, да еще не дома, в Красноярске, а в Питере, да еще, вроде бы я слышал, что у него там концерты какие-то намечались. По-моему бред это. Бред сивой кобылы. Ошибка репортера.
Перов говорил и говорил, сам не веря в то, что он несет. Он очень надеялся, что Рита успокоится и придумает, как им быть дальше. Сам он совершенно растерялся.
"Монголоид, едрить его налево. Или направо. Куда его лучше будет послать? Наверное, обратно в его вонючий Рейх. Пусть там своих ненавистных евреев газом душит. Циклоном Бэ..."
- Надо, Ритуля, что-то делать. Надо что-то предпринимать, и срочно. Ведь не за горами тот день, когда он и до Олежки доберется. Да еще и с нашей помощью. Он уже какие-то намеки бросал, и Алекс что-то такое подозревает. Не зря же тогда, когда с тобой такое приключилось, он Алексу протянул волчок и странно как-то смотрел, говорил слова проникновенные, вроде того, что ты сам поймешь, что нужно сделать и тогда, мол, с подругой твоей все будет хорошо.
- Хорошо? - всхлипывая, спросила Рита, - Хорошо? Но мне совсем не хорошо. Мне плохо, Сережка, мне так плохо. Ведь это мы виновны во всем...
- В чем мы-то виновны? - недоумевая, спросил Перов, и вдруг понял. - А, ты о том. что это из-за нас здесь появился этот лама. Ты понимаешь, Рита, мне кажется, это было предрешено...
- Что предрешено? - растерянно спросила она, но плакать перестала.
- Ну, то что он появится.
- Слушай, ты шиз! С чего ты это взял, а?
- Да не психуй ты, послушай лучше, что я тебе скажу. Лично я так думаю, что мы все сошли с ума. Коллективно спятили. И монголоид тоже не совсем нормальный. Просто век такой. Знаешь, мифы двадцатого века - доброта, честь, достоинство, братство и прочее там. Иногда мне кажется, что это действительно мифы. И монголоид меня в этом убеждает.
- Эгалите, фретерните и что там третье? - Рита начала заводиться. Перов явно говорил не то. Открытым текстом врал. Ей захотелось так ему и сказать: "Что ты пиздишь, братец, сам с монголоидом ведешь стремные беседы, в которых выставляешь его этаким вурдалаком, пьющим кровь еврейских младенцев, а сам тут передо мной... Мудак хуев. Сказал бы лучше, что теперь делать?"
Но ничего этого она не стала ему говорить и только прошептала тихо: - Так, что же делать-то теперь?
- Пойдем лучше на тусовку к Оленьке Федорчук. Там расслабимся, покурим, с Алексом поговорим без лишних ушей, там и решим, что.
- Решим. Алекса только надо дождаться. Но ты все равно шиз.
- Да знаю я, что я шиз ползучий. Мне самому все это уже так обрыдло, прямо хоть в петлю...
Перов не договорил. На кухне неслышно возник монголоид. Он внимательно осмотрел сидевших рядышком Перова и Ритулю и натянуто улыбнулся.
- Есть проблемы? - спросил он почему-то шепотом.
- Ни-ка-ких. - По слогам и так же шепотом ответил Перов.
- Вот и замечательно, сейчас мы будем пить чай.
"Вот урод, он еще и Гребенщикова будет цитировать" - со злостью подумала Рита и прикрыла глаза, боясь, что лама сможет прочитать в них то, как она к нему относится. "Но надо же теперь как-то жить теперь, после всей этой мерзости..."
- Ничего, все будет хорошо, - прошептал ей на ухо Перов и ободряюще сжал ее локоть. Она послушно кивнула и начала заваривать чай.

"Ты гляди, Вайцех на удивление не опоздал", - появившийся Бахметьев в привычной своей манере только кивнул Олегу и произнес: "Сейчас приглашенный профессор прибудет и можно начинать".
- Что, Резникова дожидаться не будем?
- Он на улице.
- ...?
- Косяк очередной курит, - шепотом сказал Толик и засмеялся.
- Он что, действительно, уже не может без этого? - с интересом спросил Вайцеховский и сел.
- Не может. Но ты лучше, хе-хе, у него спроси.
- Да, и вы, Толик, я смотрю, уже тоже курнули.
- Ну, правду сказать, не без этого, не без этого.
- И что, на какие музыкальные подвиги вас это вдохновило?
- Ну, подвиги не подвиги, но кое-что есть, сейчас Бонник приедет и начнем. Резников без барабанщиков вообще ничего не может. Просто в такт не попадает.
- Профессор что-то запаздывает, может позвонить ему?
- Ты вот, Олег, пропускаешь репетиции, а на прошлой он предупреждал, что может опоздать. У него репетиция с другими сегодня.
- Ну, это понятно, на то он и приглашенный профессор.
- Ну, ладно, Олег, хотел я с тобой серьезно сегодня поговорить, но по случаю нечаянного косяка решил отложить.
- Да, Бах, знаю я наперед, что ты скажешь. Надо чаще репетировать, тексты покруче писать, понаглее держаться. Что, думаешь, нас полюбят?
- Ну, полюбят или не полюбят, меня мало интересует.
- А что, Бах, тебя интересует?
- Аранжировка последней вещи. Надо будет переделать.
- Толик, я серьезно говорю.
- Олег, я тоже серьезно говорю. Чтобы нас полюбили.
- А ты что, в Резникове сомневаешься?
- Олег, я в тебе сомневаюсь, не только в Резникове.
- А в себе ты не сомневаешься?
- Нет. Вот в себе, я, Олег, не сомневаюсь. Марихуана на меня не действует, Перов тоже не влияет, масс-медиа не цепляет. То есть меня просто невозможно обработать.
- Ладно, - разозлился Вайцеховский. - Зови Резникова и давай репетировать.
- Ладно, а вот и профессор.
В маленьком зале появился невысокий симпатичный барабанщик "Пупсов" Бонник.
- Ну, с чего начнем? - спросил он, вертя в руках палочки.
- С последней, на которой в прошлый раз кончили.
- Резникова ждем.
- Да пусть покурит, - сказал Вайцеховский. - Ты, Бонни, пока постучи, я примерюсь, когда вступать.
- Давай, - засмеялся профессор и вдарил по барабанам.
Прослушав вступление, Вайцеховский попытался в нужный момент начать, но сбился и сказал: - Давай по-новой.
Бонни молча начал отстукивать начальные такты.
- Черт, мы же договаривались, что я вступаю, когда ты ебонишь по тарелке.
- Ты же утверждал, что вступишь из-за такта.
-Да, хер знает, давай начну, когда по тарелке ебнешь.
- Значит, на сильную долю. Ну давай.
На этот раз все получилось. Толик удовлетворенно кивнул и заявил: - Теперь если с Резниковым проблем не будет, к концерту, я уверен, мы все сможем отрепетировать и даже выступим неплохо.
Резников был вызван с задворков клуба, где какие-то добрые самаритяне предоставили им место для репетиций, и началось. Сначала Олег не вовремя завопил начало куплета, затем обкуренный Резников не попадал в такт, уехал куда-то в другой ритм. Затем уже сбился Толик, который, как правило, оказывался самым стойким.
- Ладно, давайте перекурим, - предложил профессор, видя, что напряжение среди музыкантов нарастает. Еще немного, и они начали бы орать друг на друга. Вообще-то за трехлетнюю карьеру группы никто из музыкантов никогда не повысил голос друг на друга. Правда, это касалось только репетиций, на концертах, в адреналиновом угаре они орали друг на друга только так, иногда даже реплики, веселя звукооператора, прорывались в зал. Перекурили, успокоились и начали по новой. Как ни странно, на этот раз все стало получаться. Все попадали в ритм, вступали, когда надо. "Нет, рационально это не объяснишь, это мистика", - подумал Вайцеховский.
- Мистикой здесь не пахнет, - заметил Бахметьев.
- А ты откуда знаешь, что я про мистику сейчас подумал? - удивился Олег.
- В силу многих причин, хе-хе - Бах осклабился и принялся запихивать свою гитару в футляр. - Я давно говорил, что надо больше репетировать. Вот если мы каждый день будем так лабать, то нам светит Калифорния.
- Ладно, Толян, брось, - засмеялся профессор.
- Нет, не ладно, если будем репетировать каждый день, то Калифорния светит на сто процентов, - сказал Бахметьев, застегнул молнию на футляре и вышел.
- Надо эту аранжировку переделать. В корне.
- Это, значит, пять репетиций насмарку.
- Ну, я бы не сказал. Ты научился попадать в такт.
- Это благодаря тому, что Бонник в этот момент хуярит по тарелке. Для меня это сигнал.
- Да с чувством ритма у тебя, как у Резникова. - улыбнулся Профессор
- Бонни, я просто привык вступать из-за такта.
- Ладно, давай, Бах слил, можно и нам по домам, - облегченно вздохнул Вайцеховский.
На этом репетиция закончилась. Все разъехались по домам.

- Давай пыхнем, - сказал Резников, когда они стояли на остановке.
- А у тебя есть? - удивился Вайцеховский.
- Я перед репетицией несколько штук забил.
- Давай.
Они отошли в сторону и Резников, не особо таясь от прохожих, прикурил длинный косяк.
- Не заметут? - поинтересовался Вайцеховский.
- По всем приметам, не заметут, кому какое дело...
"Действительно, кому какое дело. Ну, стоят два жлоба, курят чего-то пахучее, начнешь интересоваться, в бутылку лезть, нотации читать, можно и по роже получить. В общем, народ понять можно", - Олег, прищурившись, наблюдал за прохожими.
- Хочешь? - Резников протянул ему косяк. На морозе, тот стал черным, на пальцы стекала темно-зеленая смола.
Вайцех пыхнул пару раз за компанию и спросил: - Димочка, зачем тебе трава?
- Это миры.
- Миры?
- Угу. Целые миры.
- Тебе что, этого мира мало?
- Так это чужой мир. Он для всех. А вот тут, - Резников извлек из кармана шуршащий спичечный коробок - вот тут мои миры. Они только для меня, понимаешь.
- Понимаю, - вздохнул Вайцеховский и задумался.
Ему было непонятно, что случилось с Ханной Рейтч. Почему она все еще не взлетает. Совершенно очевидно, что сейчас ей ничего помешать не может. Разбитое шоссе пустынно, не видно ни союзников, ни русских. Может быть, все дело в том, что она кого-то ждет. Ждет того, кто должен ей устно передать последнее распоряжение фюрера. Нет, это нелепо. Хотя почему нет? Олег с недавних пор перестал удивляться тем мыслям и идеям, которые приходили ему в голову, вполне возможно, это летело ему свыше.
Как бы то ни было, Олег представил себе пилота Люфтваффе Ханну Рейтч. Вот она стоит, вытянувшись чуть ли не по стойке смирно, рядом со своим самолетом, а вдалеке глухо работают моторы тяжелых "хорьхов". Ханна ждет. Машины останавливаются неподалеку. И из одной выходит офицер. Вайцеховский еще не придумал, кто это такой, но ему было ясно, что Ханна его знает и знает достаточно хорошо, чтобы бояться. Может быть, это Хорн. Но Хорна хотелось бы поместить в бункер и вообще оттуда не выпускать. Пусть спивается там, среди заправил агонизирующего Рейха.
Подошел троллейбус. Они с Резниковым загрузились на заднюю площадку и молча стали пробираться вперед. Было уже поздно и народ, как раз возвращался с работы. Матерясь и наступая людям на ноги, музыканты ломились к средним дверям. Практика поездок по Энску в часы пик показывала, что иначе из троллейбуса на нужной остановке они не выберутся.
"Во, бля, давят. Я Перова понимаю. Вся эта публика охуевающая от монотонной работы на заводах, от очередей и дискуссий академиков по телевизору просто больна. Когда страна станет нормальной? Станет, конечно, но уж точно не при моей жизни". - Олег протиснулся вперед, получив ощутимый тычок в спину от нетрезвого пролетария. Димочка Резников молча пыхтел рядом.
"Да, Ханна Рейтч боится офицера, который, огибая сугробы и ранние мартовские лужи, медленно движется к ней от машины. Но она закуривает сигарету, не подавая виду. Она не может продемонстрировать свой страх. Видимо это будет не Хорн, а другой эсэсовец, связанный с какими-то важными секретными планами фюрера по спасению Берлина. Нет, совершенно очевидно, что Берлин уже не спасти. Или эти эсэсовцы что-то знают такое, что позволит повернуть колесо войны вспять. Вот! Вот тут и интрига. Но до чего же не хочется фантазировать, выдумывать все из головы. Ладно, эсэсовец штандартенфюрер Коблец приближается к Ханне и говорит: "Здравствуйте, Ханна. Я приехал сюда проводить вас". "Это было необходимо? - спрашивает она. "Более чем. Тот груз, который вы примете в Австрийских Альпах, настолько важен для фюрера и всей нации, что я обязан предупредить вас быть на обратном пути осторожной". В спину Вайцеховского теперь уже упиралась жирная тетка. Он ее не видел, но мощный бюст, который он ощущал лопатками, мешал, сбивал с мысли. Где-то впереди ссорились из-за неправильного пробитого билета. "Да, роман", - подумал Олег и тут же услышал голос штандартенфюрера: "Я вас еще раз предупреждаю, что обо всем, что вы увидите там и услышите в горах, вы должны молчать. От этого просто элементарно будет зависеть ваша жизнь. Я в данный момент не апеллирую к вашему патриотизму, который у вас, несомненно, наличествует. Я апеллирую к вашему подсознанию, ибо это опасные знания, взрывные. вы можете не выдержать и произнести для вас ничего не значащие слова, а для обитателей бункера они могут значить много. Вы понимаете меня, Ханна?" "Понимаю", - отвечает она и вытягивается по стойке "смирно". Штандартенфюрер улыбается и касается ладонью в перчатке ее щеки. Так, легко, ненавязчиво. Ханну передергивает. "Это хорошо, вы боитесь и не любите меня. Значит, вы будете молчать. До свидания, Ханна". "Лучше прощайте, штандартенфюрер", - хотела сказать Ханна Рейч, но не посмела.
Троллейбус дернулся и остановился. Резников и Вайцеховский, взмыленные, вывалились на улицу.
"Да, бля, вот и еще одна репетиция кончилась, а интрига с эсэсовцами приблизительно в таком вот ключе", - подумал Олег.
Он и не подозревал, как он прав.

"...Возможно, сам Хоффман слабо представлял, что же такое стохастичность неопределенность...
Во всяком случае, я продолжал движение. Жутко хотелось курить, но сигареты промокли, приходилось терпеть. Дойду же я, в конце концов. Неожиданно я вздрогнул, до меня дошло, что нет никакого Хоффмана с его уравнениями и, тем более, никакой правой части, а все это просто бессмысленный набор слов. Хотя нет... Смысл все же был - может быть, что и был, но, убей меня Бог, если я знаю такого математика - Хоффмана. Ни в одной известной мне математической области такого суперматематика не существовало. Не работал такой. Да и не жил вовсе, наверное. И ерунда все это - предопределенность, неопределенность, стохастическая правая часть. Какая тут, к черту, правая часть, когда я... Морок какой-то, чистый морок. Я вдруг почувствовал страх - я был твердо уверен, что в голове у меня обосновались чужие мысли. И путь мне показался бессмысленным и непонятным. Никуда не ведущим - вот так! - ну, что, черт побери, что я забыл на окраине этого городишки, где я и был-то всего пару раз до этого. Что, в самом деле, двигало мной? Желание добраться до единственного освещенного места маленькой площади в центре?
Я зашагал быстрее.
Туман рассеялся. Я увидел все и понял, что в этом городе я впервые. Стало страшно, даже не страшно, а просто жутко. Тогда я побежал.
Бежал я недолго - элементарно задохнулся. Пришлось остановиться и несмотря на ужас, сковывавший меня, закурить противную мокрую сигарету. "Странно - подумал я, - почему же я не помню, как здесь оказался?" Вопрос был донельзя глупый, но что могло прийти мне в тот момент в голову?
Неожиданно я услышал звук. Это действительно было неожиданно, ведь я, кажется, упоминал о том, что двигался в абсолютной тишине. Звук не был ни тихим, ни громким. Просто где- то вдалеке, в нескольких кварталах от того места, где я стоял, притормозила машина. Именно притормозила, а не остановилась. Хотя, по большому счету, это совсем не важно, просто я стараюсь фиксировать здесь все, что со мной происходило в тот момент.Страх постепенно исчезал, растворялся в сигаретном дыму, именно поэтому-то я и курю, что успокаиваюсь, мусоля во рту вонючую сигарету. Что поделаешь, дурная привычка.
"Необъяснимое рано или поздно будет объяснено". - Я выкинул погасшую недокуренную сигарету и пошел прочь. Но далеко уйти мне не удалось. Страх нахлынул на меня с новой силой, вцепился в шею, ее сковало, и ведь я чувствовал, что ничего страшного нет ни впереди ни сзади, но... Я никак не мог взять себя в руки. Пустые неосвещенные улицы города наводили на меня банальный животный страх. Этот город, как я в нем очутился? И в тот самый момент, когда я понял, что не могу даже отдаленно припомнить, как я оказался там, где в данный момент находился, я услышал еще один звук.
Я снова побежал. Естественно, я понимал, что не смогу выбежать так просто из лабиринта, в который неожиданно превратились улицы, но что мне еще оставалось делать? Надо было же что-то предпринимать... На бегу я старался проанализировать все, что пришло мне недавно в голову. Загадка на загадке: город, звуки, Хоффман, стохастика. Нет, это явно не мои мысли. Хоффман - кто такой? Причем здесь стохастика, я-то занимаюсь совсем другими вещами. Нет, не знаю я ничего... Неожиданно, впереди я заметил тень. Она двигалась, но очень странно, какими-то скачками. Я резко притормозил и тот, кто бежал следом за мной, выдал себя. Я остановился слишком неожиданно и неизвестный просто ткнулся мне в спину. Я оглянулся. Первое, что я заметил - глаза, огромные женские глаза и в зрачках этих глаз я увидел самого себя, испуганного и жалкого..."

Генерал Абвера Ганс Пикенброк чувствовал себя в бункере неуютно. Он не совсем хорошо понимал причину вызова его сюда, в Рейхсканцелярию, в бункер Гитлера. Пока они обедали, фюрер был молчалив. даже слегка загадочен. Ни о чем серьезном не говорили. Легкий светский треп. Пикенброку не давала покоя мысль, что должно случиться что-то очень важное, даже страшное. Наверху постреливали русские. Бункер периодически вздрагивал. Бокалы на столе дрожали.
Генерал не раз пытался навести фюрера на разговор о деле, но тот не реагировал, говорил ничего не значащие вещи, шутил. У Пикенброка сложилось впечатление, что хотя фюрер и напряжен, но находится в прекрасном состоянии духа. Он заметил также, что фюрер тщательно пытается это скрыть. Генерал был раздосадован. Если бы вызов в Рейхсканцелярию состоялся хотя бы год назад, он был бы польщен оказанной ему честью, но теперь... Теперь, когда все лопнуло, осыпалось ветхой дубовой листвой железных крестов Третьего Рейха... Слишком много накопилось неотложных дел в штабе Абвера "Валли I", чтобы он мог спокойно обедать в комфортабельной, но мрачной столовой бункера. Ему приходилось разгребать настоящие клоаки. Разведка... Сейчас же генералу приходилось тратить столь драгоценное время выслушивая мрачные шутки Гитлера о трупном бульоне и тушках невинно убиенных животных, попавших на обеденный стол. Наконец, обед кончился.
Фюрер прошелся по огромной столовой, внимательно оглядел присутствующих. "Несомненно, он чего-то хочет. Хочет сказать что-то важное. Но не при всех. Интересно..." Генерал Пикенброк напрягся. Он впервые видел фюрера так близко. Вид его поразил генерала, но он даже про себя боялся подумать о здоровье обожаемого вождя. Впрочем, в последнее время отношение Пикенброка к вождю слегка поколебалось. Но не настолько, чтобы он смог проигнорировать его приказ. Каков он будет? Пикенброк уже не сомневался, что фюрер хочет возложить на него некую миссию. "Начинал бы, что ли..." Пикенброк напряженно ждал. Атмосфера в бункере была мрачной, мелко дрожали бокалы на обеденном столе, покачивалась люстра. Последствия обстрела.
Фюрер громко произнес: "Господа! Я прошу вашего прощения, но мне понадобятся Пикенброк и Коблец. Я хочу обсудить с ними дело необычайной важности. Как для меня лично, так и для Рейха. Кофе вы будете пить без нас". Помолчал немного, потом приглашающе махнул Пикенброку рукой и первым вышел в коридор.
В кабинете Гитлера было настолько же мрачно, как и в столовой. Гитлер долго ходил, меря ковер широкими шагами, пока, наконец, не произнес: "Господа, я собираюсь открыть вам нечто очень важное. Настолько важное, что... Впрочем, не будем отвлекаться. Насколько вы помните, Коблец, в тридцать девятом году...", - тут фюрер сощурился и внимательно посмотрел на штандартенфюрера. Коблец весь подобрался. Не сводил глаз с Гитлера. Ждал.
"Итак, в тридцать девятом году я совершал поездку по городам Германии, - Гитлер замолчал, прохаживаясь по правильному красивому узору бухарского ковра, потом продолжил - Да, так вот, в этой поездке меня сопровождали... Впрочем, сейчас это ни к чему. Я хочу перейти сразу к главному. Меня встречали толпы народа. Из своего автомобиля я внимательно наблюдал за лицами людей. Вернее, в основном, за лицами женщин. Меня поразило то, что все они были буквально ненормальны. Все они были объяты экстазом. Они кричали, размахивали букетами цветов и маленькими флажками. Некоторые рыдали от восторга, я видел слезы на их лицах". Гитлер постепенно возбудился. Пикенброк отметил, что лицо фюрера покраснело, на лбу выступил пот. Он ходил все быстрее, говорил все громче и неразборчивей. Пикенброку даже приходилось несколько напрягаться, чтобы понять о чем идет речь. Он задумался на секунду, какой приказ может последовать за таким вступлением, но не пришел ни к какому определенному выводу. Генерал переступил с ноги на ногу и скосил глаз на штандартенфюрера, стоящего справа. Странный полковник: в гражданской одежде, черном свитере и мешковатых брюках, плохо выбрит. Коблец всем своим видом демонстрировал пренебрежение. Пренебрежение ко всему. "Интересно, что он здесь делает?" Пикенброку было ясно, что, несмотря на свой странный вид, Коблец - свой человек в бункере и, явно не последний. Генерал поежился. Если фюрер пригласил его для разговора вместе с Коблецем, значит и работать ему вместе с ним же. В том, что надо будет работать, Пикенброк не сомневался. Что ж, как не неприятен штандартенфюрер, но придется работать вместе. А Пикенброку этого не хотелось.
Пауза кончилась. Фюрер продолжал: "Теперь я приступаю к самому важному. Та толпа женщин, что встречала меня... Я теперь знаю, что все они были не в себе. Это было подобие сексуального акта. Они все демонстрировали подобие оргазма. Нет, это был настоящий оргазм. Бог мой, как они визжали... Их лица, я их не забуду. Но больше всего меня поразила одна из них. Нет, она не кричала, не размахивала руками. Она просто стояла и смотрела. В глазах ее было неземное спокойствие и поразительная отрешенность. О, эти холодные серые глаза. Я даже помню их цвет. Серые... И вот сейчас я перехожу к главному. Я хочу, чтобы вы воссоздали эту женщину. Воссоздали ее в документах, справках, прочих бюрократических бумажках, которые тянутся за человеком всю его жизнь, как шлейф".
Коблец очень внимательно посмотрел на Пикенброка. Лицо генерала закаменело. Он ничем не выдал своей растерянности. Он с трудом пытался уяснить, в чем смысл этого более чем странного приказа.
- Поверьте, просто поверьте, Ганс, - тихо сказал штандартенфюрер. Генерал впервые услышал его голос. Гортанный акцент совершенно не портил речь, наоборот, оставлял благоприятное впечатление. - Поверьте, так будет лучше. Приказ вы выполните. У вас есть люди? Учтите, нам нужен человек - ас в создании легенд. Есть у вас такой?
Пикенброк с трудом сглотнул и сказал: "Да, есть. Подполковник Браун". Гитлер быстро подбежал к генералу и уставился на него: "Браун? Как удачно! Какая удачная фамилия! Возможно..." Коблец не дал Гитлеру закончить. Непочтительно прервал: "Я думаю, что лучше начать с изображения. Составим фоторобот, экцеленц? Конечно, составим." Фюрер кивнул и бормоча вполголоса: "Как удачно... Браун, как удачно..." - направился к выходу.
В кинозале они просидели полтора часа. Коблец умело работал с фотороботом. Они молчали. Только периодически слышались слова: "глаза","да", "я узнаю их", "нет, нос более прямой", "скулы пошире", "вот так, да", "теперь губы", "все в порядке - это она". Работа ладилась. Пикенброк ощущал себя полнейшим тупицей. Он ничего не понимал. Смысл происходящего растворялся, ускользал.
На экране, наконец, появилось лицо. Красивое арийское женское лицо. Фюрер несколько раз удовлетворенно кивнул: "Да, да, это она. Глаза... Глаза не совсем те, но я понимаю, понимаю, Коблец, это ваши дела. Команда "Z". Я дал вам карт-бланш, я верю в вашу группу. Да, это она..."
Коблец вышел из аппаратной и внимательно вгляделся в экран. Красивая женщина, увидеть бы ее живьем. Впрочем, он прекрасно знал, что она жива. С экрана на него смотрели широко поставленные знакомые глаза. Возможно, подсознательно он выбрал именно те, которые он видел недавно в зеркалах, пытаясь поймать "ВАЛЬКИРИЮ" за подол. Ну, что ж, это она, прекрасно. Теперь подполковник Браун. Хотя...
- Да, экцеленц, теперь, когда у нас есть изображение, мы могли бы дать имя нашей знакомой. - Коблец напряженно всматривался в лицо фюрера.
- Может быть, это лучше удастся подполковнику Брауну. Какая удачная фамилия! - фюрер мыслями был далеко. Он уже думал о Венке, его армии, рвавшейся с юга на спасение Берлина.
- Нет, экцеленц. Лучше это сделаем мы с вами. Поверьте, этим мы завершим первый акт творения. Остальное оставим Брауну.
- Ну, хорошо. Я чувствую, что вы уже что-то придумали, Коблец.
Коблец ненадолго задумался, бросил еще один взгляд на экран. Очень похожа на ту женщину в зеркалах будущего.
- Я предлагаю простое имя - Марго.
Фюрер кивнул: "Хорошо", - и направился к выходу из зала. Ему надо было работать. Пикенброк и Коблец тоже покинули кинозал. На прощание Коблец сказал: " И давайте сюда этого Брауна немедленно. Если же вы хотите уяснить смысл приказа, то я вам четко и ясно отвечу, что разъяснить его чрезвычайно трудно. Ну так выполняйте без разъяснений. И давайте вашего Брауна".
Пикенброк еще раз нервно сглотнул и, прямой как палка, направился вглубь коридора. Перед ним стояли глаза женщины, которой только что дали такое поэтичное имя - Марго.

"...Я провел рукою по щеке. Ладонь сразу стала липкой от пота. Ну, и сон, надо бы поинтересоваться как-нибудь осторожно у моей хозяйки - что ей-то сегодня снилось... Я вдруг подумал, что все в этом мире происходит в определенной последовательности, когда и кем заданной, не знаю, но то, что заданной - это точно. Да, сон, Хоффман, стохастика, женщина какая-то, вернее, ее глазищи, состояния какие-то непрерывные - то в холод, то в пот кидает, странно все это, определенно странно.
Размышляя, я совсем забыл о Джанне - она все еще стояла на пороге ванны и внимательно изучала тыльную сторону своей ладони. Молчание затянулось, пауза, пожалуй, превзошла все мыслимые пределы. Тогда я нащупал в кармане халата мокрые сигареты и закурил. Джанна по-прежнему стояла на пороге и смотрела на свои руки. "Ну, долго она еще будет тут стоять?" подумал я и в этот момент она улыбнулась.
- Давай хоть чаю выпьем, - пробормотал я, ничего лучше в тот момент в голову просто не могло придти. Действительно, если задуматься, то какой там чай среди ночи. Нет, я точно ненормальный, несу такую ахинею. Разбудил девушку, так попробуй сделай тут что-нибудь, сгладь, болван, ситуацию. Не скажу, что меня так уж мучила совесть, просто я оказался в глупом положении, а кому это понравится? И потом ведь это может повториться - сон, ведь не могу же я контролировать сны. Проснусь от страха посреди ночи, пойду бродить по дому, налечу на какую-нибудь этажерку, а потом стой и думай, как выкрутиться из сложившегося положения. "Джанна, странное имя - Джанна -, подумал я. - Джанна. Красивая, но дура, наверное..."
В этот момент Джанна попросила сигарету. И когда она наклонилась прикурить, то прядь волос упала ей прямо на глаза, я даже услышал треск подпаленных волос. Джанна вздрогнула и автоматически отбросила волосы левой рукой - в правой она держала сигарету. От резкого движения широкий рукав халата обнажил ее руку по локоть, и тут я заметил одну интересную деталь это можно было бы принять за незагорелую полоску кожи, какая может остаться, если носишь браслет. И я подумал было о браслете, но в следующий момент понял, что не все так благополучно в этом милом гостеприимном доме. Я заметил, что по обе стороны полоски белели точки. Это был аккуратно зашитый шов. Она проследила за моим взглядом и смущенно одернула рукав. Интересно, подумал я, смогла ли она разрезать вены на второй руке? Мне представился шум воды, кровь, розовым охватывающая худые колени и через минуту закрашенные красным локтевые сгибы... Интересно, как глубоко прошла бритва? Интересно... Да многое тут интересно. Сны, шрамы...
Бр-р-р, я снова провел рукой по щеке, ладонь стала мокрой от пота. Да, ну и дом, угораздило же встретиться с неврастеничкой, глупо как-то все вышло... Да, две недели здесь я вряд ли выдержу. Что с ней было, несчастная любовь или покруче? Я вздрогнул, Джанна, кажется, что-то сказала, я не разобрал, что. Потом до меня дошло, что если я чего-то хочу от этой нервной дамы, то мне просто необходимо забыть, напрочь забыть то, что я только что видел. А хотелось мне от нее многого - главным образом, спокойствия в течении всего лишь двух недель, а за это время очень многое успею, многое, если не все... Какой нудный противный город! Но ничего не поделаешь - дела. Лишь бы не наркотики, это всегда шум, скандалы до прихода, грохот опрокинутых вещей, скандалы во время отхода, мы все это уже проходили... Тут я невольно поморщился, сам-то хорош, опрокинул среди ночи какой-то комод или что я там опрокинул? Неважно, короче грохот опрокинутых вещей на приходе, скандалы на отходе... вырос я из таких приключений, надоело мне это и все такое. Но Джанна, кажется что-то сказала, я пропустил все мимо ушей и, скорее, догадался, что она приглашает откушать чаю. Вполне любезно с ее стороны. "Джанна, красивое имя - Джанна."
Чай мы пили долго и, что самое главное, молча. Неожиданно она засмеялась, прикрывая глаза тыльной стороной ладони. Мне же было отнюдь не смешно, я усиленно старался не думать об аккуратном шве. Это может быть что угодно - истерия, наркотики, нервы, любовь, непонятная в подобных проявлениях... Я перебирал варианты, тщетно пытаясь остановиться. "Плохо все это", - думал я, но ничего нельзя сделать, придется мне с этим примириться на несколько дней. За тридцать лет, что я существую на белом свете, я себя изучил очень хорошо и знал, что если уж что-то зацепило, то это, максимум, дней на пять, ну в крайнем случае шесть, а потом все кончится, и, слава Богу, я забуду обо всех неприятностях, связанных, причем не со мной, а с какой-то странной непонятной женщиной - девушкой после всего мной виденного ее было трудновато назвать.
Забуду и слава Богу.
Джанна снова засмеялась. Странная реакция, но, как ни парадоксально, я понял, что она сейчас чувствует, и понял, к тому же, что на ее месте я бы тоже рассмеялся. Плевать она хотела на то, что я думаю или буду думать. Она выжила и жила с какими-то мутными, я это чувствовал, страхами. И не мое это дело, какими. Но она жила, не задумываясь о том, какое впечатление она производит на других, какие рождает мысли в чужих, частенько тупых головах. Она жила и ей этого было достаточно. Хотя, с другой стороны, она смутилась, когда заметила, куда я смотрю, значит я ошибаюсь и не все так просто. Кто их поймет, этих красивых женщин, никогда нельзя знать заранее, как они воспринимают некоторые вещи. Я закурил. Она сказала: "Ты много куришь," и попросила сигарету. Потом вдруг рассмеялась и спросила: "Хочешь, я расскажу, откуда у меня вот это?" - с этими словами она слегка вздернула широкий рукав. "И вот это," - она проделала туже операцию с другим рукавом. Неожиданно я подумал, что сон вовсе не кончился и как раз в это время зазвенел телефон.
"В кошмарах тоже иногда приходит неожиданное спасение", - я медленно загасил сигарету в блюдце и поднялся. Джанна тоже вскочила и со словами "это дедушка, я тебе о нем тоже должна рассказать... Чтоб ты все понял...", - бросилась из кухни в холл.
"Чтоб я все понял..." - подумал я. - "Ну, попытаюсь, сколько раз уже так было, что мне что-то говорили, чтоб я все понял, а я ничего не понимал, не понимал даже, почему я ничего не понимаю, то ли от того, что глуп, то ли объяснения выходили какие-то мятые, жеванные, скомканные, невнятные. Но опыт по части выслушивания объяснений у нас есть. Это важно."
Я снова закурил. Гублю здоровье из-за шва и дедушки.
"Дедушка, значит, у нее. Шов и дедушка, дедушка и шов, и все это взаимосвязано, и все это я потом должен буду понять. Ну что ж, выслушаем, вникнем и поймем. Нам все объяснят, мы поймем, если нужно - успокоим, вернее, попробуем успокоить, проявить, так сказать, сочувствие, а потом выкинем все из головы и пойдем пить чай. Пить чай это каждый сможет, а вот понять - это извините. Я, наверное, вряд ли смогу, выдохся. Да и дерьмо сплошное все эти разговоры."
Джанна что-то быстро говорила в холле. Было похоже, что на том конце провода перешли на повышенные тона потому, что она раздраженно сказала несколько неясных мне слов и бросила трубку.
Злая, она выглядела еще красивее, я подумал даже, что начинаю хотеть, чтобы она все-все мне рассказала и еще что-нибудь, не важно, что. Но вместо того, чтобы начать задушевную беседу, она глухо, безо всякого выражения произнесла: "Мне необходимо уехать..."
И лицо ее было как маска.
- Куда? - это было первое мое слово, которое я произнес вслух.
Ситуация становилась с каждой секундой все глупее и глупее. Ну, необходимо уехать, ну, плевать, что ночь на дворе, что чай не допили. Впрочем, какой тут чай, тут дедушка какой-то стремный необыкновенно.
- Куда? - повторил я.
Джанна молчала, долго молчала, потом сказала: "Я так и знала". И она уехала. Я помог ей поймать машину и она уехала..."

- Николай! Ты не замечаешь, что с Ольгой нужно что-то делать? - Валентина Александровна была в раздражении.
- А что, Валечка, - отвечал Николай Владимирович, отрываясь от статьи.
- Да вот то, что твоя дочь совсем от рук отбилась.
- Ты хоть объяснила бы, в чем дело-то.
- Да в том, что ты зарылся в этой своей газете, словно в башне из слоновой кости и ничего не хочешь замечать.
- Да что замечать, мне кажется, что с Оленькой все нормально, учится девочка и пусть учится, зачем горячку пороть.
- Да ее саму пороть надо, - Валентина Александровна грохнула пылесосом о только что вычищенный ею ковер.
- Валенька, объясни толком, что случилось?
- А случилось вот что, парни к ней ходят и не только.
- Ну, так это не удивительно, переходный возраст - мы же с тобой это уже обсуждали.
- Это четыре года назад мы с тобой обсуждали, а сейчас ей восемнадцать лет, и я вне себя от беспокойства.
- Ну, капельки выпей какие-нибудь, - Николаю Владимировичу уже начал надоедать этот, он заранее знал, совершенно бесплодный разговор.
- Коля! Я к тебе серьезно обращаюсь, а ты - капельки какие-нибудь!
- Я все-таки не могу понять. Ну, парни ходят, ты пойми, в этом возрасте все это естественно.
- Глаза у этих парней неестественные, ты видел их глаза?
- Нет, ты же знаешь, я постоянно торчу в редакции, какие там глаза.
- Да наплюй ты хоть раз на свою газету и приди домой вовремя. Увидишь, какие у них глаза. Пустые.
- Пустые?
- Совсем пустые.
- Такого не бывает, думают же они чем-нибудь.
- Знаешь, Коля, вот этого-то я и боюсь, что они мало того, что к нам ходят, но они еще и при этом думают.
- Ну, надеюсь, Валечка ума у них хватит нас не зарезать.
- Если ума хватило каким-то дерьмом на стене в зале написать "Панки, хой", то и на это ума хватит.
- На что?
- Чтоб зарезать, кстати, кто такие панки?
- Это, ты знаешь, какое-то молодежное движение, неформальное.
- Движение? А хой?
- Ну, я думаю, что тебе как филологу легче проследить этимологию этого слова.
- Этимологию, - вздохнула Валентина Александровна и взялась протирать пыль.
- Главное, Валечка, не пороть горячку. Вспомни, какими мы с тобой были. И ничего, вышло что-то.
- Я за Ольку боюсь, как бы с ней что-нибудь не вышло.
- Валечка, девочка учится, у нее напряженное расписание.
- Нет, пойми, надо что-то делать! И немедленно! - нервно ответила Валентина Александровна.
- Так, может быть, на дачу не ездить в эту субботу?
- Нет, оранжерею свою я не брошу, чтобы там не случилось.
- Так давай Ольку приобщим к садово-огородным делам.
- Коля! У нее руки, пальцы. Ей грубый физический труд противопоказан.
- Ну, труд еще никому не был противопоказан. Но ты хоть объясни, чего ты боишься?
- Боюсь, и все!
- Боишься сказать, она, что уже?..
- Да нет, слава Богу, пока что нет.
- Может быть, ты наркотиков испугалась. А то знаешь, эти самые, с пустыми глазами...
- Коля, перестань, я никогда не поверю, чтобы наша девочка связалась с наркоманами. Но признайся, она что-то скрывает. И это впервые.
- Ну, так, значит, просто она влюбилась.
- Ох, тогда возможно все.
- Да, ты вспомни нас в этом возрасте, да и, в конце концов, есть же какие-то новомодные средства.
- Есть, я недавно под диваном обнаружила упаковку от презерватива.
- Ну, это не наша дочь. Она не смогла бы опуститься, чтобы пойти на такое.
- Пойти на что?
- Помнишь, она тебе сама сказала: "Мама - до свадьбы никогда".
- Ну, когда это было, Коленька.
- Валя, это было после того, как ты кричала и потрясала перед ней этой самой упаковкой. Ты что, дочери не веришь? - Николай Владимирович вздохнул и вернулся к начатой статье о перестройке.
- И вообще, у меня трудное задание и день был совершенно дурацкий. Дай подумать, как о линии партии теперь писать.
- Ох, тебе эта линия, а мне эти с пустыми глазами постоянно мерещатся. Нет, Коля, нехорошие у них глаза, нехорошие, и до свадьбы они могут не подождать. Задурят голову девчонке и все, привет, принесет в подоле.
- Валя! Я пишу передовицу, там Горбачев и Ельцин, а ты о подоле. Перестань! Ничего она не принесет.
- Ох, надеюсь, надеюсь, твоими бы устами да мед пить.

- Поверьте, дело не во Фридрихе Барбароссе и даже не в Аттиле. Все гораздо глубже и серьезнее. Я не могу думать, что такие умные молодые люди склоняются к мысли о защите Единого Бога, который на самом деле скрылся под неисчислимыми псевдонимами...
- Именами, - прошептала Рита.
- Именами. - монголоид согласно кивнул. - Человечество с подачи полусумасшедшего сына плотника отучилось разделять истинное от ложного, отучилось слушать Голоса Богов.
- Вы намекаете на Авраама? - ехидно спросил Перов.
Монголоид удивленно поднял на него глаза.
- О, вы знаете эту проблему? Дилемму Авраама? Действительно, я хотел говорить о ней, но раз вы посвящены, введены в курс дела, остается только суммировать то, что мы с вами знаем.
Рита заерзала. Перов, как всегда, был неподражаем. В то время когда она надрывалась над марксистскими первоисточниками, Перов, оказывается, не спал, не дремал и в промежутке между крейзами вел напряженную духовную жизнь.
"Видимо, голоса его так достали, что ему поневоле пришлось размышлять на тему, как отличить, кто к тебе обращается, голос ли это дьявола, либо же ты слышишь голос Божий. Библейский пример седого Авраама, к которому обратился Бог и поставил перед ним вопрос Веры. Если веришь в меня - убей своего сына, принеси его в жертву. И тогда все решится. У мусульман это решалось проще, там вместо сына в жертву был принесен ягненок. Впрочем, евреи тоже хитры. Вполне могли пойти и на такой вариант, а библейский текст - просто обман трудящихся, зловещая задумка религиозных фанатиков, требующих беспрекословного подчинения Гласу Божьему".
- Действительно, как отличить, Дьявол или Бог обращался к Аврааму, требуя, чтобы он убил своего сына.
- Вот, если бы он пообещал воскресить отпрыска, то тогда другое дело. Однако, остается неясным вопрос, что бы делал Авраам, если бы это оказался все-таки дьявол и сынок бы не воскрес.
- А он и так не воскрес, по Библии. Авраам был поставлен в тяжкое положение. С одной стороны - родная Кровь, с другой - очень хочется божьего благоволения, которое на него должно снизойти после столь успешной демонстрации своей Веры в Господа.
- Фу, блядь, ну и грязный же примерчик. - Алекс поморщился.
- Это еврейская логика, молодые люди, - монголоид уверенно обретал очки в споре с ними.
Рита поняла, что он хочет просто победить их, смять словесными кружевами, доказать что то, чем они заняты, есть хорошо. И проделать это, опираясь на христианские положения, которые они как славяне, впитывали в себя с рождения. Все-таки, тысяча лет христианства - это не кот чихнул. Их гены срослись с Христом и его заповедями. Плюс моральный кодекс строителя коммунизма, который въелся в них с кровью убитых и замученных где-то в далеких колымских пространствах.
"Вот же черт какая петрушка. И никак с ним не поспоришь, потому что он всегда окажется прав". - Алекс думал приблизительно в том ключе, что и Рита, только рассуждения его были чуть попроще. Он уже замазан. На его счету смерть человека. И он смог! Смог сделать свой выбор. В конце концов, кто ему этот Крюк? Никто. А Ритка - это самое дорогое существо на земле. Если на то пошло, то ради нее он и Вайцеховского может отправить в небытие. И лично. Он уже выбрал не Веру, но Кровь.
И он сказал: - Авраам это просто старый, съехавший ублюдок. Его надо бы посадить пожизненно на галоперидол. Так, чтоб его крутило и выворачивало. Пожизненно, ебаный конь!
- Вот, этот молодой человек уже все понял. Мы с вами, Алекс - монголоид впервые назвал Алекса по имени, причем странно выделил это голосом, так что все поняли, что и они уже давно с монголоидом, что он взял, поимел их бесстыдно и неприкрыто и теперь будет что-то... - Мы с вами, Алекс, - меж тем спокойно, несмотря на то, что атмосфера в комнате сгустилась, приобрела явный оттенок Мрака, Мрака с большой буквы, несущего противнику гибель, - сможем перешагнуть через выдуманные еврейскими мудрецами уловки гуманизма и бессилия перед мощью множественного божественного Мира. Мы с вами пойдем искать ВРИЛЬ.
Рита от растерянности разинула рот, Алекс сидел, молча и бессмысленно глядя на ламу, Перов же тихо, шепотом, матерился. Критика евреев всегда была ему поперек горла. Тюза даже как-то с подозрением сказал, что не может такого быть, что бы столь еврейский менталитет был у сплошь русского человека. Но это - в скобках. А в жизни Перов был милым и безобидным сторонником демократии и страшно ненавидел гэбистов и милицию. Он был противником тоталитарного государства, которое и рушилось на их глазах начиная с 1985 года под аплодисменты и свист тусовщиков, интеллигентов, воров и всех прочих, кто совсем не имел, имел мало или же имел много, но хотел еще больше.
- Собственно говоря, ВРИЛЬ уже в руках валькирий, собирающих обильную жатву душ на полях сражений в Европе. Наша задача - найти ту единственную и неповторимую, ту, что поможет нам овладеть этой энергией и направить ее на дело спасения Мира.
Перов хмыкнул. У него это получилось обреченно-язвительно. Он все еще не верил и цеплялся за свои демократические, гуманистические и интернационалистические предрассудки.
- Вряд ли что-то у вас двоих получится, - нагло сказал он и встал. Светлые его волосы растрепались, лоб покрыла испарина спора, взгляд его был огнен и зол.
- Кто говорит о двоих? - тихо, но многозначительно спросил лама. - Ведь для того чтобы обеспечить КОРИДОР, нам в прошлый раз потребовались и вы, молодой человек.
Перов вспомнил, как лама кончиком кинжала коснулся головы Реброва в центральном зеркальце и сник. Тем более, что зеркала купил он, он!
- Я и не предполагал, в какую задницу мы попали, - прошептал он и вдруг закричал, - Ритуля! Бросай их. Алекс спятил, а этот бурят... По нему дурка давно плачет. Они нас дурят! Я больше не хочу убивать. Ведь...
- Поздно, милый, - спокойно произнесла Рита. - Мы давно уже злодеи. Нет, Перов, сдерживающих факторов. Мы все, нет, - она сделала протестующий жест, когда Перов попытался ее остановить, - Дай мне договорить, Сережка. Нет, не только мы трое, мы все, те, кто sex and draggs and rock'n'roll, завязли в бессмысленной возне в болоте отношений ненависти и ложно понятой значимости. Нашей значимости. Так давай хоть сделаем что-нибудь.
- Но ведь Вайцех-то подохнет, как ты не понимаешь!
- Вот тогда и начнется самое интересное. Мне уже плевать на этого идиота от Рока. Я хочу сохранить себя. Сохранить среди всего этого безумия. Если для этого нужен ВРИЛЬ, я буду искать ВРИЛЬ. Если для этого нужно будет отдаться Далай-ламе, я отдамся, если для этого нужно будет украсть, я украду. Я просто хочу остаться собой. Привести в порядок себя, свое сознание.
- Но убить ты не сможешь! - заорал Перов.
Алекс поморщился. Он бы смог.
Монголоид молча встал и подошел к Рите.
- Ничего этого не нужно, девочка. Ни красть, ни отдаваться. Когда мы найдем Универсальный Принцип, ты станешь свободна. Потерпи, скоро наступят темные дни, но за ними придет спокойствие и уверенность. Ты спасешься.
- Sig Heil! - ерничая, крикнул Перов и Рита почувствовала, как ее опалила жаркая волна. Волна ненависти и готовности. Алекс вскинул руку в римском приветствии и это не похоже было на стеб. Зрачки его были расширены до невозможности.
- Вперед, Бодхисаттва! - пробормотал Перов и плюнул на пол. Потом закурил. - Говорить с вами больше не о чем! Все сказано, хау!
И все замолчали.

А в это время Оленька Федорчук вела чрезвычайно содержательную беседу с Бодровой. Целью Оленьки было выяснить все о магии, а поскольку она знала, что Бодрова крепко сидит на наркоте, то по наивности полагала, что той открыты все тайны магии как белой, так и черной.
- Ну, скажи, ну скажи.
- Ну че ты, мать, доебалась до меня. Что тебе сказать?
- Ну, про все это.
- Кайф это.
- И все?
- И все. Просто кайф. Безо всяких там Перовских прибабахов.
- Перов? Так тебе определенно что-то известно.
- Оленька, милая, поверь, мне известно то, что Перов твой неудовлетворенная свинья.
- Это почему?
- А потому, что он все эти вещества ширяет и ест, в общем, все эти вещества употребляет лишь с одной целью, расширить свое сознание.
- Это как?
- А так, ширнулся - и расширил. А то, что после этого он верный кандидат в дурдом, ему похую.
- Слушай, а ты-то как?
- Чего как? - агрессивно уставилась на Оленьку Бодрова.
- Ну, насчет этого самого дурдома.
- Милая моя. Меня туда уже не берут.
- Почему?
- А менты как мою фамилию услышат при прихвате, сразу же говорят: "Нет, от этой точно откажутся". Или сами не хотят везти.
- Да?
- Бесперспективно, все равно через две недели выпустят.
- Слушай, Юлька, все это очень хорошо, но что там насчет странных состояний?
- У тебя же был опыт этого странного состояния. Чего спрашиваешь.
- Я просто ничего не помню, - чуть не заплакала Оленька.
- Ну, так тебе крупно повезло. Лучше всего этого не помнить.
- А мне кажется, зря.
- Чего это зря! Ты хочешь, чтобы тебе потом стыдно было?
- Нет.
- Ну, и вот сиди и радуйся, что не помнишь.
- А Перов все помнит?
- Этот подонок все помнит.
Оленька немало удивилась, с чего это Бодрова, которая должна была, по ее понятиям, ноги Сергея целовать, называет его подонком, но спрашивать постеснялась. Вместо этого она стала склонять Бодрову к еще одной поездке к Перову. Дело это оказалось трудным и неблагодарным. Бодрова никак не желала ехать к своему спасителю.
- Ну почему, почему ты не хочешь, Юля?
- Это ты попозже сама поймешь. Он тебе сам все скажет.
Оленька обрадовалась, что есть надежда Бодрову все-таки уговорить, но та непреклонно заявила, что к этому идиоту она поедет только в одном исключительном случае, если будет снова чувствовать себя так же хорошо, как и тогда, в прошлый раз.
- Слушай, а корона Вселенной - это не бред? - серьезно спросила Оленька.
- А ты про эту корону у него поспрашивай, он тебе потом все доходчиво объяснит.
Итак, у Оленьки наметились первые успехи. Где корона Вселенной, там и нечто непознанное, нечто магическое.
- А вообще, я тебе советую лучше с Котовой поговорить.
- Я с ней попозже обязательно...
- Еще один эксперимент? - удивилась Бодрова.
- Нет, не то, что она поможет что-нибудь про магию выяснить.
- Слушай, а на хера тебе эта вся бодяга?
- Бодяга? - удивилась незнакомому слову Оленька.
- Ну, херня вся эта, корона, магия.
- Да так, кое-что хочу выяснить.
- Так ты калипсольчиком ширнись, вот и выяснишь.
- Нет, не хочу. Я хочу своими мозгами до всего допереть.
- Ох, Оленька, это сложно.
- Вряд ли. Ты что думаешь, что у меня мозгов нет.
Бодрова в ответ на это Оленькино заявление только захохотала.
- Значит и впрямь, думаешь. А что уж думает Перов!
- Знаешь Федорчук, спешу тебя успокоить. На мой взгляд, он ничего о тебе не думает.
- Даже плохого?
- Даже плохого.
- Но и хорошего тоже, да? - Оленька униженно заглядывала в глаза Бодровой, неизвестно что желая услышать.
- Да и хорошего тоже. Ты для него кто? Ноль на палочке.
"А я его так люблю", - хотела сказать Оленька, но шестое чувство оберегло ее от этого опрометчивого шага. "О, боже, как я люблю Сережу Перова", - повторила она про себя. И в это время прозвенел телефонный звонок.
- Это Котова, - Бодрова потянулась к телефону.
- Ну ее, жопы вы все, - сказала Оленька и отправилась успокаиваться в ванну.

Бахметьев бродил по остановке троллейбуса и терпеливо ждал. Было холодно, он дрожал в своей шубе и тихо, про себя, матерился. "Власти совсем обнаглели, я понимаю, государство рушится, но троллейбусы-то должны ходить. Или ихняя перестройка касается и автобусно-троллейбусного парка?" Он заржал, представив, как прорабы перестройки перестраивают автобусные гаражи и планируют новые городские маршруты. "А, что Энск такой город, что и тут навести порядок было бы неплохо. Нет, российское разгильдяйство все равно не даст. В этой стране никогда ничего хорошего не будет". В этом он был солидарен с Перовым. "Так, что Калифорния, солнце, серфинг и пачки зеленых".
Мысль о Калифорнии и зеленых согревала. Бахметьев еще немного постоял, притопывая, на весеннем ветру и вздохнул. Он направлялся на репетицию, и похоже было на то, что эта репетиция будет последней. Надо бы поговорить с Перовым и посерьезнее. С группой необходимо что-то предпринимать и срочно, а то Вайцех своими соплями и розовыми идейными слюнями грозит испортить всю наклевывающуюся малину. Толик остро чувствовал, что близятся великие времена, своего рода революция наоборот и здесь кто был при коммунистах ничем, мог стать всем. Особенно это касалось музыкальных дел.
Естественно, потом на всю эту музыкальную братию наложат свою волосатую руку настоящие дельцы, но пока всеми делами заправляли партфункционеры, надо было успеть. Успеть сделать себе имя и прорваться из жопы в местечко получше. Ну, для начала, скажем, съездить в Москву, Питер, что им эта Тюмень. Хотя и Тюмень тоже сигнал о том, что народу нравится. По большому счету, Бахметьев был доволен концертом, хотя публика ему и не понравилась. Главное - имя. Имя и бабки.
Вайцеховский прав в одном, сейчас требовать много денег за выступление было бы нагло. Нужно имя. Но с таким тютей и ротозеем имя себе не сделаешь. Поэтому нужно потребовать от Перова жесткости в переговорах с организаторами и все - деньги на бочку. Мы вам стулья - вы нам бабки. Только так. И бабки желательно бы сразу. Были уже и прецеденты. Им иногда много обещали, зато потом обламывали, кидая. Проклятая страна, каждый делает свой маленький бизнес. И винить-то никого нельзя! Почувствовав запах свободы не только политической, но и экономической, народ совершенно охуел. И пребывал в этом состоянии уже давно, непосредственно с той памятной партийной конференции. Причем, охуение прямо-таки чувствовалось в воздухе, атмосфере города. Охуевал и Толик. И охуевал от безденежья, перспектив и мыслей о том, как все эти перспективы воплотить в реальность. Воплотить в Калифорнию. "Нет, в этой стране я не останусь, тут делать абсолютно нечего. В этой стране, я заметил, у меня постоянно иссякают деньги, причем, сколько бы их не было". Он залез в подошедший троллейбус, извлек талончик, мрачно пробил и взгромоздился на высокое холодное сиденье. Ехать было далеко, троллейбус не спеша лязгнул дверьми и медленно поехал по засугробленным улицам.
"Вот, она, Сибирь! Сибирь-матушка! За бугром, небось, до сих пор считают, что здесь медведи с волками по городским улицам ходят. А что, я и есть волк, работы нет, прибился к музыкальной стае, и не бросишь ведь. Нет, не бросишь. Отступать некуда. Нужно морду ящиком и на сцену. А через пару лет можно хорошо жить. Главное, аккуратно обработать Перова, а с этим деятелем придется поговорить попозже. Надо Оленьку обработать со всех фронтов, а если не получится, то бросать пока не поздно всю эту лажу и подаваться в какую-нибудь контору. Программисты теперь нужны. Базу данных там, то, се, тыры-пыры. Но желательно бы продолжить. Мне кажется, все идет нормально, главное, чтобы Вайцех не сдвинулся по фазе, а тут еще Котова, но о ней разговор особый. Вернее, тут никакого разговора быть не может."
Толик давно понял, что личных дел посторонних, а что Вайцеховский ему - посторонний, было совершенно Толику очевидно, так вот, личных дел посторонних лучше не касаться. У него иногда по обкурке закрадывалась мысль, что в отношениях с противоположным полом, с бабами, он сам себе посторонний. И если бы не Аксентьева, то и дело маячившая в гримерке и на репетициях, он мог бы окончательно в этом увериться.
Да, Аксентьева, любовница басиста. Светлое пятно и чертовски неприятное существо. Правда, миловидное и неглупое. Только было не понятно, ум ее - это врожденное или приобретенное. Так или иначе, мысли Бахметьева свернули на половую тему и ему стало теплее. "Даже стоит. А куда он денется. Аксентьева рядом, стоял и будет стоять. Надо потом через пару месяцев будет с ней поговорить, чего она там хочет. Интересно, чего она обо мне думает. Иногда как зыркнет!" Троллейбус медленно катил по городу к месту репетиции.

"Бля, как оценить этот оператор?" - Сергей Перов выпятил губы и скосил глаза на кончик носа. Поставленная шефом задача не решалась. Одно время назад ему показалось, что там все просто и что решение - дело техники. Техника у него была, и неплохая. Но все оказалось гораздо круче. Необходимо было кое-что подчистить, а времени с этими "Пупсами" катастрофически не хватало.
Впрочем, Перов не жалел, что связался с рок-тусовкой. В этом крылись некие довольно глубокие причины. Дело было в том, что ему давно обрыдл и Новосибирск, и Академгородок, и институт. Лежа бессонными ночами на диване, приобретенном у знакомого, благополучно пару лет назад выехавшего в Израиль, и исследуя свою экзистенцию, Перов постепенно приходил к выводу, что вся эта публика, с которой волею судеб он вынужден общаться, его просто недостойна. Его интеллект, разумеется, был настолько выше всех этих деятелей, погрязших в своих мелких страстях и страстишках, что рвался куда-то в другое место, рвался в центр. Так, во времена, когда к власти только-только пришел Горбачев, его потянуло в Киев. Но в этот момент как раз грянул Чернобыль, и испугавшись за свои яйца, Перов мысли о Киеве оставил. А все было заряжено железно. Его друг, с которым Сергей провел конфиденциальную беседу, уже подыскивал в столице Украины невесту, дабы, заключив фиктивный брак, и прописавшись в Киеве, Перов мог покинуть осточертевшую Сибирь, где никто не видел его достоинств и несомненных талантов.
Теперь же, после того, как накрылась Украина, Перов решил использовать группу "Пупсы". Он, конечно, понимал, что со стороны это выглядит несколько подловато, но как экзистенциалист, интеллектуал и сверхчеловек, не считал для себя необходимым задумываться о судьбах ни Вайцеховского, ни Бахметьева, ни Резникова. Более того, в последнее время он склонялся к мысли, что все они просто сошли с ума. Показателем было то, что они уже с трудом выпускали его на сцену для вступительного слова и вообще несколько отрицательно относились к хэппенингам. Концептуальное мышление Перова все восставало против складывающегося положения. Но бороться было трудно. Если он встанет в позу, "залупится", как выражается Резников, то его могут попросту попросить из группы и тогда прощай, Москва. Прощай, московская тусовка, в которую экзистенциалист и интеллектуал очень хотел попасть. Там можно было не спеша найти себе бабенку и осесть.
Сознавая всю трудность стоящей перед ним задачи, Перов особо и не выступал, лишь изредка проводил с Вайцеховским, как наиболее поддающимся, профилактические беседы. С другой же стороны, сложившееся положение его несколько огорчало. Все дело было в том, что Олег недавно познакомился с Котовой, которую Перов давно знал по своим каналам, и это не радовало. Не то, чтобы у Сергея были проблемы с сексом. Женщин ему хватало. Но были они все какие-то не такие. В чем тут дело, он понять не мог, хотя сам часто любил повторять "подобное тянется к подобному". А поскольку Перов был заклеймен проклятьем вечным диагнозом "шизофрения", то и женщины попадались ему все какие-то с шизинкой. Разумеется, все эти связи длились не очень долго и кончались либо скандалами, либо очень большими скандалами. В своем отношении к бабам Перов слегка походил на Бахметьева, но если последний женщин боялся, то Перов откровенно презирал. Разумеется, ни одна женщина не могла поспорить с ним силой экзистенциального духа и мощью интеллекта. Более того, многие из них даже не знали, кто такой Кьеркегор. Поэтому ему приходилось в преддверии столь вожделенно ожидаемых ночных часов выслушивать нудные жалобы на родителей, иногда, случалось, что и мужей с детьми. Но поскольку он был хорошо воспитан, то никогда не подавал виду, что ему это неинтересно, лишь иногда презрительно кривил губы и вполголоса что-то бормотал.
Да, с женщинами было трудно. Но Котова просто не могла оказаться тупой клушей. Котова была другой. Перов был уверен в этом на сто процентов. И вместо него она предпочла этого недоумка и мудака Алекса. Почему Алекс недоумок и мудак, Перов сам себе не мог объяснить, но думал именно так. Теперь в связи с этим могут возникнуть некие этические проблемы. Интересно, ляжет она с ним или нет? И если ляжет, то когда? И что для этого надо? Может быть, поступить просто, поехать к ней домой, и задать прямой недвусмысленный вопрос, ну типа "Я тебя хочу, а ты?" Но Перова что-то останавливало от этого поступка. "Бля, откажет ведь. Эта может. Ну и ну, и Котову хочется, и дураком выглядеть не очень охота. "Тьфу, блядь, да как же оценить этот оператор?" - подумал он, потушил сигарету и длинно сплюнул в чашку, заменявшую ему пепельницу.

Вайцеховский сидел в кофейне и от нечего делать разглядывал баб. Вот Жаннет с Аксентьевой и еще парочкой незнакомок. Настроение было боевое, рабочее. Он переключился на роман и принялся размышлять: стоит ли сделать Ханну Рейтч похожей на Аксентьеву. Ему хотелось этого и не хотелось. Он слишком хорошо знал Алку, и ему не нравилось то, что персонаж, который успел ему понравиться, будет обладать склочным характером.
С сюжетом все было тип-топ. Тот самый персонаж, человек в черном мешковатом свитере и монголовидными чертами лица, который ему недавно приснился, призван спасти третий Рейх от бесславного поражения. Итак, монголоид, с помощью своих тантрийских штучек пронизывает пространство и время и вступает в контакт с сибирскими панками с целью перекачки с их концертов отрицательной энергии для поддержания жизнедеятельности как фюрера, так и этого самого Рейха. Сюжетец ему нравился. Надо будет где-нибудь вскользь упомянуть, что прорыв в Арденнах - дело рук этого самого монголоида, окопавшегося тогда в Австрийских Альпах. По характеру это должен быть абсолютно невозмутимый человек, с тяжелым опять же невозмутимым взглядом и непонятной улыбкой. Улыбка должна быть как у Бахметьева, то есть такой, будто бы этот человек знает все и это его знание абсолютно. Была одна загвоздка, поскольку Олег не хотел грешить против исторической действительности, то надо было как-то замотивировать крах проекта и именно здесь должен был помочь персонаж, который он выдумал давно и постепенно насыщал мелкими житейскими чертами. Этого персонажа зовут Аксель Хорн, это гауптштурмфюрер СД, офицер для особых поручений, любит музыку и женщин, возможны некие контакты с Ханной. Ладно, надо будет как-нибудь расслабиться, пива что ли выпить и обдумать, чем Хорн будет заниматься в бункере. Наверное, пить.
Олег засмеялся. Теперь, когда он принял решение, на душе стало как-то полегче. Надо эту группу бросать. Весь житейский раскардаш из-за этой музыки. Но бросать музыку следовало осторожно, ему не хотелось рвать несуществующие отношения с Котовой. "Так люблю я ее или не люблю? - подумал он и кивнул сам себе, - люблю". Но если он бросит всю эту музыкальную деятельность, то будет ли он ей интересен? Он помнил все редкие разговоры с ней о музыке и вообще музыкальном творчестве, и убедился в том, как тонко она чувствует музыкальный материал. Иногда она давала советы, и хотя он часто с этими советами был не согласен, но заставлял себя говорить с Бахметьевым, спорил с ним до хрипоты и когда получалось по- Ритиному, убеждался, что получалось гораздо лучше. Проще и в тоже время забойней.
Да, не забыть ввести в роман и любовную линию. Конечно, понятно, что там в сорок пятом творится пиздец, и надо этот надвигающийся пиздец как-то художественно изобразить. Однако сейчас думать не хотелось и он решил приколоться к Аксентьевой. Стрельнуть у нее сигаретку, что ли? Он прекрасно знал, что она сидит без денег, и сигарету ей будет жалко, но ему хотелось позлить прототип его новой героини. Хотелось срисовать ее реакции. Он решил поставить эксперимент. Эксперимент бесславно провалился, Аксентьева молча протянула ему пачку и усмехнулась. Мысли, что ли, она читает? После появления в своем романе монголоида Олега иногда начинали посещать мысли, касающиеся вопросов оккультного характера, как выразился бы Перов. Нет, не может человек мысли читать, по крайней мере, в Сибири. Жаннет что-то сказала подругам и они громко засмеялись. Вайцеховский закурил добытую у Алки сигарету и подумал, что это не простой смех. "Измена, что ли катит, не могут же они смеяться надо мной. А может, и могут, но только что я такого сделал? Вроде бы тихо сидел, думал.
"Ты в зеркало на себя посмотрел бы. Более дебильного лица я еще не видела", - подошла к нему Аксентьева. "Вот сука, отомстила за сигарету" - подумал Вайцех, бросил недокуренный бычок в чашку с кофе и свинтил из кофейни. "Ну, сука, я тебя точно Ханной Рейтч сделаю, не будь я маэстро Вайцех".

Перов тихо балдел от счастья. В последнее время подобное счастье выпадало ему редко. Он снял с себя длинную ногу Бодровой и погладил ее по попке.
- М-м-м? - спросила она.
- Да, ничего, ничего, спи, - сказал Перов и решил принять душ. Гигиенические процедуры после акта он соблюдал неукоснительно.
Встал, долго ковырялся в шкафу в поисках сланец, наконец, плюнул и решил пойти так, что было для него нехарактерно.
- А ты полиэтиленовые пакеты на ноги накрути.
- Как-как, какие полиэтиленовые пакеты?
- Ага, а то подобное тянется к подобному, - пробурчала Юлька и уткнулась носом в подушку.
Перов разыскал пакеты, долго примеривался, потом решил, что на лестнице он будет выглядеть несколько глуповато, и решил напялить пакеты прямо в душе. Взял полотенце и направился в подвал.
Бодрова, которая больше притворялась, сразу же вскочила и быстро начала шарить в ящиках стола. "Так, немного "известки", немного транков, о! и сиднокарб есть. Нет, сиднокарб брать опасно. Или не опасно? Может, не заметит? Нет, заметит, сволочь. Он вообще памятливый. Но этаминал я возьму. Уж больно кайф хорош. Да, ничего не скажешь, у этого гада здесь целая аптека. Надо будет с ним поближе познакомиться, правда, ухватки у него все-таки педоватые, все время хочет трахнуть сзади. Дала бы, но чего-то страшно, вдруг в жопу вставит. А жопа у меня редкая, целка, можно сказать. Ни с кем еще в жопу не трахалась. Но вот если сиднокарб у него выпросить, тогда, может быть..."
Она аккуратно сложила лекарства в ящик, так, как они лежали, и принялась одеваться. Быстро натянула лифчик, засунула туда все спертые у Перова колеса и закурила. "Уф, какая же говенная жизнь, одному даешь за кайф, другому даешь за отход, тьфу, пропасть, как из этого выбраться, ума не приложу. Наверное, уже никогда не встану я на путь истинный, и не отдамся никому по любви, так, как Оленька Федорчук. Кстати, куда это она вчера пропала?".
Бодрова уже не помнила, что сама выперла Федорчук от Перова и теперь жалела. Денег для того, чтобы добраться до дома, у нее не было, а этот жмот не даст. Или даст? Может быть, с ним поговорить как-нибудь осторожненько, намекая на тяжелые временные обстоятельства?
Перов же тем временем кайфовал в душе. По обыкновению, там была полная антисанитария, но полиэтиленовые мешки на ногах надежно защищали Сергея от грибковых заболеваний, а шампунь, который кто-то забыл на лавке, оказался очень кстати. Перов тер голову и размышлял, куда деть Бодрову. По всему видно, что денег у нее нет, а давать ей червонец на такси он не хотел. Все равно ведь поедет на автобусе, а деньги употребит на водку. С другой стороны, избавиться от нее было необходимо. У него было слишком много дел, чтобы терпеть ее неопределенное время у себя в комнате. При мысли о Бодровой утомленный член Перова встал и опускаться не собирался. "Может быть, это и есть решение проблемы? Потрахаемся пару дней, а потом ее можно будет и спровадить себе восвоясии". Такое решение его устраивало, и Перов решительно шагнул под душ, смывая шампунь и ночной любовный пот. Затем вытерся, снял дурацкие пакеты, выкинул их в угол, влез в тапки, и, предварительно нацепив любимые футбольные трусы, направился наверх.
Наверху было все спокойно, за исключением того, что Юлька уже нацепила лифчик и трусы и мирно дрыхла на его диване, развалившись словно хозяйка. "Черт, после этих ночных упражнений, да еще помножить ее состояние на колеса или что она там употребила вчера, дело осложняется". И ведь ее надо кормить! Ладно, денег хватит. Перов был скуп, но денег на своих подруг и знакомых женщин не жалел. Он очень любил пустить пыль в глаза. Видимо, поэтому недостатком внимания женского пола он не страдал. "Ладно, проснется, накормим, только в кафе я ее не поведу, обойдется студенческой столовой. Небось, и этому будет рада". Перов радостно потер руки, извлек из стола свою математическую папочку, развязал тесемки и погрузился в изучение своих вчерашних иероглифов. Математика поначалу продвигалась туго, все время перед глазами прыгала упругая нежная попка Бодровой, но Сергей волевым усилием заставил себя забыть на время о сексе, и принялся бормотать. "Итак, как, бля, оценить этот проклятый оператор?" Оператор действительно попался нетривиальный, и если он в ближайшее время не избавится от своей печальной любви, диссертация могла подвиснуть.
"Ладно, долго я жил монахом, можно на несколько дней расслабиться, потрахаться, может быть, и экзотический эксперимент какой-нибудь поставить", снова подумал он о Юлькиной попке. "Эта может, у меня глаз наметанный", - подумал Сергей и вернулся к оператору.

Перов мерно помешивал ложечкой сахар в стакане и ворчал: "Чай, чаю им всем надо, много вас тут бродит и все норовят чаю выпить".
Бахметьев терпеливо ожидал окончания процедуры перемешивания сахара и изредка косил взглядом на Бодрову. Он прибыл к Перову по важному делу, хотелось поговорить относительно промоушена группы, да и еще заодно о многих разных вещах, а тут эта телка. Так не годится. Предупреждать, как говорится, надо. А так ничего не поделаешь. Бодрова была фактом, на который не обращать внимания было нельзя.
"Как бы от нее избавиться на время", - подумал Толик и спросил у Перова,
- Сережа, ты как, в настроении разговаривать?
- А что? - ощетинился Перов.
- Ну, я понимаю, что обстоятельства твои таковы, что разговаривать ты не в состоянии.
Бодрова медленно переводила расширенные зрачки с одного товарища на другого и вздыхала. выходить из теплой общаги на мороз и пилить за тридевять земель в город, да еще к осточертевшему мужу ей никак не климатило.
- Ладно, Толик, я нашел компромисс. Ты, Юлька, сейчас возьмешь эти деньги и пойдешь на Жемчужную.
Перов назвал адрес.
- Передашь их и скажешь: "Сергей Николаевич возвращает долг". Не забыла?
- Че сказать-то?
- Сергей Николаевич возвращает долг. Повтори.
- Ну, Сергей Николаевич, - начала нудно тянуть Бодрова, а затем быстро спросила: - А зачем?
- Как это зачем? - удивился Перов.
- Зачем я туда попрусь по такой погоде? Ты дай мне кофе и сигареты, я и в коридоре подожду, пока вы тут свои тайные планы будете вынашивать. И козлу понятно, что все про группу будете нудеть.
- Ну не женщина, а прямо Мата Хари - усмехнулся Бахметьев. - Ладно, Сережа, дело все равно такое, что всплывет рано или поздно, пусть ее...
- Толик, она уже того, закинулась, можете и не запомнить ничего.
- Ну, закинулась парочкой колесиков, а тебе-то что? - вскинулась Юлька.
- Мне-то ничего, но колесики-то мне, дорогуша, дорого обходятся, так что будь паинькой, бери свой кофе, садись в угол и молчи.
Перов налил Юльке кофе, причем со злости бросил не одну, а три ложки кофейного порошка
- Во как бывает, бывает и шакалы летают - пробормотал Бахметьев и снова непонятно улыбнулся. Он всегда непонятно улыбался, иногда казалось, что его улыбка означает, что он просто чувствует свое превосходство над всеми. Возможно, именно этой улыбкой и объяснялось то, что Бахметьеву вместо защиты диплома пришлось сдавать госэкзамен.
- Ладно, Сережа, я хотел бы побеседовать с вами о маэстро.
- А, о Вайцеховском, а что, есть сигналы, что он подсел?
- По-моему, он наоборот слез и напрочь, а теперь хочет и группу бросить.
- Ну, то, что он отказался от всех этих веществ, я только приветствую.
- Я тоже, - улыбнулся своей непонятной улыбкой Бахметьев.
- Только я не вижу связи между веществами и группой.
- Дело в том, что у многих от этих веществ едет крыша, а у него наоборот. Как бросил, так сразу поехала. Потом, еще же есть женщины.
- Ты Котову имеешь в виду? - ревниво спросил Перов.
- Не будем здесь называть фамилии. По-моему, ты и так обо всем в курсе.
- Ну, не особо. Я тут немного своими делами занят.
- Я вижу, Сережа, какими делами ты занят, вместо того, чтобы организовывать концерты и выгрызать из комсомольцев бабки.
- Да у меня диссертация висит.
- Ты хочешь, чтобы мы сменили менеджера?
- Нет, ни в коем случае. Другой все просадит, а я знаю, как разговаривать с официальными людьми.
Бахметьев опять тонко улыбнулся.
- Ладно, Сережа, с тобой все понятно, а вот с Вайцеховским - нет. Тебе придется с ним провести беседу. Промыть, как говорится, мозги. Либо он играет, либо всему пиздец. Я тогда тоже выхожу из дела.
- А Бонник?
- Приглашенный профессор, я думаю, не очень расстроится, если наша группа накроется. У него приглашений навалом. На то он и приглашенный профессор.
- Хорошо, Анатолий. Твоя позиция мне ясна. Я поговорю со всеми.
- И Резникова урезонь. Если он будет выкуривать по коробку в день, то окончательно выпадет из реальности. Ладно, разговор, можно сказать, закончен. Я поехал.
Толик Бахметьев напялил на себя несуразную шубу, завязал шапку и опять непонятно улыбнувшись, покинул Перова.
- В пизду иди, козел, - прокомментировала, вернувшись, Бодрова. - Но группу жалко.
- Кто спорит. Но ты смотри, не ляпни где-нибудь на тусняке об этом, а то знаешь, здесь чихнешь, а во дворце Чкалова слышно.
- Ладно, слушай, пупсик, а не одолжишь ли ты мне те деньги? - хитро закинула удочку Бодрова.
- Какие деньги?
- Ну, эти, которые твой долг.
- Ну, нет, мы так не договаривались, ты мне еще тут пригодишься. - засмеялся Перов и похлопал Юльку по заду. Но тут же его хорошее настроение померкло - он вспомнил о монголоиде.
Перов скривился и прошептал: - " Жопа".

"О, черт, ну и сон", - рука автоматически шарила в поисках сигарет. Нету сигарет... Да я с ума сойду от этих снов. До меня постепенно начинало доходить.
Хоффман, стохастика...
Стохастика-то у меня в голове от таких снов и непомерного количества сигарет. Хаос полнейший. Ну куда я мог задевать сигареты? Мало-помалу я пришел в себя и, наконец, осознал, где же я нахожусь. Ясно, сигареты в ванной и основательно, видимо пропитались водой, пока я принимал с дороги душ.
Приехал я вчера поздно, хозяйку (как ее зовут?) видел всего пять минут и понятия не имел, как она отреагирует на то, что ночью кто-то будет шарахаться по всему дому, пусть даже в поисках своих собственных сигарет. А, была ни была, пройдусь-ка я до ванны, кажется, она где-то тут, неподалеку от той комнаты, в которую меня поместили. Решил и прошелся. Свет я включать не стал, пошел наобум налево и тут же налетел на небольшой шкафчик. То, что он маленький, можно было определить по звуку. Я подумал немного, поискал, но безуспешно, выключатель и двинулся дальше. Но уже гораздо осторожнее. Ванная действительно была неподалеку. Вот и мои долгожданные сигареты... Я встал, разглядывая себя в зеркале. Впечатление было такое, будто в зеркале я вижу продолжение сна - в своих зрачках я видел чужие расширенные зрачки, а в тех зрачках - самого себя, маленького-маленького, испуганного и жалкого...
Меня спасло то, что дверь неожиданно распахнулась, иначе я, наверное, погрузился бы навеки в изучение своих глаз. Стоял и пялился бы в зеркало часа два или три, а, вполне возможно, что и всю вечность, ну, не вечность, а все то время, которое мне было отведено на этот чертов никому ненужный визит.
На пороге стояла Джанна. Слава Богу, я все-таки вспомнил, как зовут хозяйку дома, в котором мне предстояло прожить, как минимум, две недели. Ха, так я думал тогда. Как я заблуждался! Впрочем, нужно рассказывать все по порядку.
Итак, на пороге ванны стояла Джанна и улыбалась.
- Оставь зеркало в покое.
"Интересный у нее голос", - подумал я, мелком взглянув на женщину, и снова уставился в зеркало. Что я там хотел увидеть, сам не знаю...
- Оставь ты зеркало, такое впечатление, что ты себя видишь впервые.
Она не успела договорить. И не успела потому, что я вместо зеркала уставился на нее и что- то в моих глазах ее, видимо, насторожило - она на мгновение застыла, но только на мгновение, ибо в следующий момент она снова повторила, но уже не так уверенно, то, что она произнесла уже дважды. А с какой такой стати я должен прекращать свое занятие, интересно мне знать. Может быть, я страдаю нарциссизмом и у себя дома часами смотрю в зеркало, может, хобби у меня такое - смотреть на себя в зеркало. Но что-то в ее голосе было такое..."

- Ну же, - монголоид напрягся, - вспомни, ты ведь уже была там... Ну же, вспоминай! Аугсбург, тридцать восьмой или тридцать девятый год... Ну, центральные улицы, толпа, ты стоишь в толпе, вокруг тебя, несмотря на это, пустое пространство. И черные открытые машины, в машинах люди в форме,- голос монголоида зазвучал мягко и проникновенно. Звучал уже гипнотически.
- В одной из машин - фюрер. Ты смотришь на фюрера. Ничего не делаешь - не кричишь, не машешь руками, просто стоишь и смотришь. Вот он окидывает взглядом толпу домохозяек и натыкается на твой взгляд. вы встречаетесь глазами, между вами пробегает искра - кольцо. Это кольцо Времен. Нет, ты просто обязана это вспомнить...
- Я не помню - Рита готова была заплакать. - Почему это произошло со мной? Почему со мной, а не с кем-нибудь другим? Я ведь ничего не знаю...
- Я думаю, в этом замешаны твои предки-тевтоны, - мрачно произнес Перов и поднес спичку к сигарете.
- Ты прав, но не совсем, история Третьего Рейха сложна, кто знает, где она берет начало, может быть, в ордах Аттилы нашелся кто-то, кто переплюнул своего вождя и возжелал большего, чем у него было? Кто знает...
- А Шамбала? - Перов ехидно взглянул на монголоида.
Лама ответил на его взгляд и проговорил: - А что - Шамбала? Мы следуем только за ходом истории, не вмешиваясь в Мировые линии.
- Ничего себе - не вмешиваясь! А что же мы делаем сейчас? - Алекс взволнованно ходил по комнате, изредка взглядывая на мрачную молчаливую подругу.
Рита молча сидела, уставившись в стену. Казалось, весь разговор проходил мимо ее сознания, уносился в бесконечность.
Лама нежно коснулся ее затылка и произнес: "Восстанавливаем справедливость".
- Хороша справедливость! - Алекс аж зашелся в кашле, распространяя вокруг себя клубы дыма, - хороша справедливость!
- Ну-ну! Скажите это миллионам замученных евреев. - Перов пришел в возбуждение и расхаживал по комнате, задевая углы, впрочем, он не обращал на это никакого внимания. Беседа, казалось, его захватила.
- Да дело не в том, что ты еврей или там негр. Дело в том, что ты пыль. Просто пыль под их грязными коваными сапогами! Только от этого стало бы страшно... И только от этого одного захотелось бы умереть...
Алекс тоже страшно возбудился и уже перестал контролировать себя.
Перов задумался на секунду, взглянул на безмолвного монголоида и произнес: " А вообще говоря, я думаю, что если бы тебя, Алекс, нарядить в белый халат, дать в руки шприц с цианистым калием и накачать предварительно Хаусхоффером, то ты запел бы по-другому. Евреи ведь их враги". Он ткнул пальцем в ламу и злобно ухмыльнулся.
Алекса от его улыбки даже прошибла дрожь.
- Не только наши враги. По большому счету - и ваши.
Лама спокойно поставил чашку с кофе на стол и дружелюбно улыбнулся.
- Нужно просто мыслить другими категориями. Возможно, как ни будь попозже я вам об этом расскажу. Если будет время. Но поймите - Космос не спит. Он видит все, даже сны. Особенно - сны. Когда-нибудь вам приснится укол в сердце, которого вы так боитесь. Поверьте, это - прекрасно...
- Что - прекрасно? - оторопело спросил Перов.
- Умереть от укола цианистого калия в сердце, - спокойно ответил
лама и отвернулся к окну.
Там, в окне, проплывали облака.
Все замолчали, а Перов испугано вздрогнул.

Ноги месили грязь на кладбище. Народу было ужасно много, все толпились, мешали друг другу. Пытались пробиться вперед. Алка подозревала, что большинство из присутствующих пришли сюда не по велению сердца, а чтобы потом на тусняках иметь возможность ненавязчиво, вскользь, упомянуть: "А вот когда я был на похоронах самого Реброва..." Впрочем, ее это не колыхало. Гораздо больше она печалилась о том, что никогда больше в ее комнату не зайдет этот милый, пропахший сигаретным дымом и совковыми плацкартными вагонами человек, в которого она влюбилась на первом же "квартирнике", где он пел своим чуть пришептывающим голосом странные, дразнящие воображение песни о том, что ее давно волновало и мучило - о любви, ненависти, надежде и покое "после того, как мы победим". Вот и наступил для него покой. Больше он никогда не придет, не погладит ее по волосам, не раскурит с ней косячок, не трахнет после этого на кухне, шепча слова, которых она никогда не слышала от мужчин. Господи, как все плохо и безнадежно! Она плакала и глухо сморкалась в широченный платок, который дал ей Юрец, заботливый муженек, платок давно уже промок насквозь и его пришлось спрятать в сумочку. Нет, конечно, ее нудный муж совершенно не представляет, что он для нее значил Крючок-Шурик, или, как она называла его в определенные моменты, когда муж храпел в комнате, а они занимались физическими упражнениями на кухне,
Крюк. Крюк исчез, и исчез навсегда. Остался только фиолетовый гроб, над которым навис Коля Мякинин, президент Красноярского рок-клуба. Он что-то говорил о том, что в лице покойного мы потеряли настоящий талант, потеряли то, утратили се. "Просрали вы его", - зло подумала Алка и закусила губу, чтобы снова не разреветься во весь голос.
Мякинин кончил толочь воду в ступе и уступил место кому-то из московских тусовщиков. "Сегодня мы провожаем в последний путь настоящего героя РОК-Н-РОЛЛА..." Кошмарная процедура шла своим чередом.
Юрец стоял чуть поодаль и отрешенно смотрел на системный народ, толпящийся у свежевырытой могилы. Время тянулось медленно. Ему было скучно и, к тому же, промокли ноги. Больше всего он боялся подцепить насморк. В голове бродили невеселые мысли: "Вот крокодил, не мог выпрыгнуть где-нибудь в другом месте. Надо было ему у меня дома..." Он вспоминал, что произошло с Алюшей, когда к ним постучали в дверь тем серым питерским вечером люди.
"Боже мой, он вышел только на несколько минут выкурить сигаретку и подумать о будущем", - сказала тогда Алюша и тут до нее дошло, что произошло с ее другом. Она что-то выкрикнула, потом стала неестественно белой и грохнулась в обморок. А потом начался настоящий ад. Юрец даже вспоминать не хотел, что ему пришлось пережить. Морги, менты, их глупые вопросы. Подумать только, они подозревали, что Шурика кто-то выкинул из окна. Якобы, были какие-то свидетели, видевшие две мерзкие хари в том проклятом окне. Ну на хер он туда поперся - на лестницу. Эта мысль сверлила Юрца постоянно.
"Можно подумать, что он не мог покумекать в квартире. Да он и думать-то не умеет, только витийствовать. Какой черт его туда понес?" Юрец не испытывал ни малейшей скорби по поводу смерти своего знакомого (другом его никогда не называл и даже не собирался), просто ему было жаль свою непутевую жену, втрескавшуюся по уши в этого претенциозного музыканта с дурными провинциальными манерами и во многом наивным взглядом на вещи. "Может он, того, укололся перед приходом к нам? Что произошло, как же все это понимать? И не похож он вовсе на человека с суицидальными наклонностями, всегда любил жизнь и очень хотел стать известным. Знаменитым хотел стать, просто свихнулся на этом. В последнее время эта тема красной нитью проходила через все его разговоры. Ну, вот и стал." - Юрец с трудом подавил желание громко расхохотаться. Теперь из него точно сделают идола. При жизни в этой вонючей стране тебя никогда не признают. Это факт. Грубый, отвратительный, говенный факт.
"А может, он из-за этого и того, сдвинулся по фазе?.. Ладно, теперь в любом случае не будет пыхтеть по ночам у меня на кухне. Тоже мне, Казанова с гитарой". Юрец повернулся к жене.
- Пошли, попрощаемся. Сейчас будут забивать. - И нежно сжал ее плечо. Они подошли, ввинтились в толпу и после неких усилий, предпринятых Юрцом, оказались прямо у гроба. Желтое, восковое лицо Реброва, казалось, хранило какую-то страшную тайну.
Рядом с могилой стояла Ирка Смирнова, официальная подруга разбившегося рок-музыканта. Она молчала и смотрела на лицо любимого ею человека. Слез не было - ни слезинки. Давно уже все выплакала. Лицо ее было абсолютно белым. По нему расползлись какие-то странные желтые пятна.
"Беременная, поди", - Юрец исподтишка окинул взглядом ее фигуру. "Вроде нет. Ну, ей-то всегда было несладко. Жить с таким... Может, и к лучшему все это для нее..."
Ирка же вспоминала, как они прощались на вокзале. Шурик был такой радостный. "Я поехал в будущее", - так он сказал, когда они ждали поезда на перроне. Как глупо все получилось, не зря у нее щемило сердце. Не хотела ведь отпускать, как чувствовала, что эти поездки добром не кончатся. Но он всегда добивался того, чего хотел. А хотел он многого, уж кому-кому, а ей это было хорошо известно. Говорила же ведь ему - перестань так крутиться, отдохни. Мечтала о спокойной жизни, а он... Он мечтал переехать в Питер или, на худой конец, куда-нибудь поближе к "центрам" - его словечко. И вот на тебе - ничего уже больше не будет. Не будет он сидеть на маленькой кухоньке, попивая чаек и сочиняя свои замечательные песни. И не поедут они на Саяны, как он грозился еще неделю назад. "Вот вернусь из Питера, Ирульчик, поедем в горы. В мае там хорошо..."
Она вспомнила, как он ее при этом приласкал и вздрогнула. Именно тогда ей и показалось, что не будет никаких Саян, а будет неизвестно что. Нехорошие предчувствия мучили ее начиная с начала апреля. Все казалось, что он ее бросит, заведет себе там подружку и не вернется. Но вот, вернулся. Только мертвый. "О чем он думал перед этим? Зачем он так поступил? Это же плохо, мне-то теперь как жить? Я же без него не могу. Не могу!" - Ирка задрожала и отвернулась, чтобы не видеть восковую неподвижность дорогого лица.
- Не могу больше, - прошептала Алка и заплакала с новой силой.
Юрцу кто-то сунул в руки молоток и он принялся с силой вколачивать длинные гвозди в сосновую крышку гроба. "Вот и все, Шурик, прощай навеки. Не пить нам с тобой больше коньячок, не трахаться тебе с моей женой. Раз крыша поехала - сам виноват. Я, по крайней мере, этого не хотел". Он с извращенным чувством наслаждения вбил последний гвоздь и отошел в сторону. Еще раз посмотрел на подругу Реброва. Она неуверенно двигалась в сторону от могилы, в ее движениях сквозил ужас. Юрец понял, что она до сих пор не верит в то, что случилось. "Да и к тому же она точно беременная. У меня глаз наметанный. Интересно, она-то сама в курсе? Может быть, иначе бы не пришла. Хотя ее бы все с дерьмом смешали бы, если бы не пришла. Народ такой..." Юрец незаметно ухмыльнулся. "Вот будет номер, если она родит. Впрочем, чего это я гоню. Ее дело. Может, это любовь". Юрец искренне не понимал, как можно любить такого идиота. У него же рожа абсолютно не русская. Татарва какая-то. И ростом не вышел, и бабник - не приведи Господи. На любую готов залезть. Как же, sex and druggs and rock`n`roll..." Юрцу стало противно. Он даже пожалел, что приехал. Хотя все это из-за жены. Проклятье, на хер он поперся с женой на тот квартирник. На хер он курил с ним траву. На хер пил водку. На хер потом суетился, организовывал ему концерты в Питере. В результате- то мозги на асфальте, да сломанная шея, да жена психует, никак в себя не придет.
Тем временем могильщики принялись опускать то, что когда-то было Александром Ребровым, рок-музыкантом и поэтом, в могилу.
"Во дают. Впритирочку яму выкопали. Мастера, ничего не скажешь. Ну ничего, в этой стране люди скоро будут мереть как мухи, чует мое сердце, что все это добром не кончится. Так что пусть тренируются..." - Юрец искоса посмотрел на жену. Та зарылась в платок и громко всхлипывала. "Подляну напоследок мне преподнес этот деятель с Алюшей. Подсуропил крокодил. Нет, крокодил, настоящий крокодил. Алюша-то вся не в себе и с каждым днем все хуже и хуже. Ревет не переставая. Ладно, может быть, все это скоро пройдет. Сдох и хорошо..." - он сплюнул и отвернулся.
Толпа слегка, соблюдая приличия в скорбном месте, зашумела. Каждый хотел бросить горсть рыжей глины на гроб. Народ подался вперед, оттесняя родственников в сторону. Послышались глухие удары комьев земли о крышку. Через несколько минут все было кончено - Реброва закопали очень быстро. На кладбище появился новый аккуратный холмик.
Могильщики дернули водки, поднесенной кем-то из распорядителей и уже устанавливали крест. Толпа зарокотала и медленно потянулась в предвкушении поминок, сиречь, обильной выпивки, к автобусам. Юрец подхватил обмякшую жену под руку и повел прочь. Уходя, та оглянулась. У могилы осталась только Ирка. Она стояла, съежившись под неослабевающим ветром, и комкала в руках старую вязаную шапочку. Издали было не разглядеть ее лица, но Алка поняла, что Смирнова плачет. "Ну, поплачь, дура. Ты его клевала все время, жить не давала, теперь поплачь на могилке, когда он мертвый, - ехидно подумала она и сама еле удержалась, чтобы не закричать так, как она кричала, когда пришли те: - Сашенька!"
В этот момент весеннее неяркое солнце затянуло тучами. Стало холодно. И пошел снег.

Бодрова стояла на остановке такси и материлась. Сюда, в Академ, таксисты ездили нечасто, потому как слишком далеко, а денег по счетчику много не набегает. Ездят сюда все больше интеллигенты: ученые, студенты. В общем, публика еще та. Такая, что лишних денег, чтоб сверх счетчика накинуть, у них нет. А если у кого и были, так те не давали просто так, из принципа. Плюс еще то, что из Академа на такси, кроме командированных и тех, у кого бабки шальные водятся, предпочитали не ездить вообще. "Да, бля, влипла я с Перовым", - думала про себя Юлька. Мало того, что затрахал ее своим сексом, вкуса к которому она давно уже не ощущала. "Пережгла, что ли оргазм наркотиками?"
Но Перов оказался феноменально жадным и действительно сумасшедшим. По вечерам, если они не занимались вдвоем коечной гимнастикой, он постоянно смотрел взятый напрокат телевизор и вслух материл всех, кто там на этом голубом экране маячил. Ну, а о жадности можно было заметить следующее, во-первых, Перов прекрасно знал, что денег у Бодровой не было и кормил ее исключительно бутербродами с сыром, который она насмерть не выносила. Да этого еще мало, бутерброды ей приходилось готовить самой. Ну не дикость ли. Во-вторых, он отказывался одолжить ей даже червонец, чтобы доехать домой. "Шесть копеек могу дать - просто так, на экспрессе доедешь". И все ему было пофигу, в том числе и Юлькины отходы, которые из-за перовской же известки повергали ее в жуткую депрессию. Ей хотелось скорее добраться до своего дома, а там... Там можно было бы связаться с кем-нибудь из нужных людей и достать морфий. Но Перову-то этого не объяснишь. Кроме того, она совершенно без оснований решила, что Перов держит ее у себя дома вместо постоянной любовницы резиновую куклу.
"Трахаться все время хочет, да еще с вывертами. За эти дни так меня заебал, что отвращение к диванам и стульям надолго привил", - вздыхала она. Не очень-то, впрочем, и искренне. Как было сказано ранее, она уже утратила способность кончать и это тоже ее немного пугало. "Предупреждали же умные люди, что из-за морфия можно плохо кончить, вот я и кончила плохо и с каждым разом все хуже и хуже. Гребаное "стекло", поехать бы к муженьку, который его ей и подсунул - "На, это для тебя - для эксперимента". В рот теперь ебать этот эксперимент, после которого жизнь уже не в жизнь, сплошная мука.
Ладно, короче, Бодрова украла у Перова червонец и, сославшись на то, что выйдет прогуляться, решила рвать когти из Академа. Но и тут приключился облом. "Мотора", на который она возлагала столь большие надежды, не было. "Может, на экспрессе действительно поехать?" - мелькнула вялая мысль. "Хуй, на автобусе не поеду никогда, надо дождаться такси и домой, где тоже не сахар". Интересно, что ее ждет дома, как там муженек ненаглядный реагирует на ее затянувшийся праздник?
Муж был бывшим, и бывшим уже давно. Но жить они продолжали вместе. Но не в силу инерции, а в силу того, что их однокомнатную квартиру ни на какую другую жилплощадь разменять не было возможности. Даже на две самые захудалые комнаты... Везде требовалась доплата. А поскольку никто из них постоянно не работал, и, более того, работать не собирался, то вопрос о размене, возникнув год назад, так и остался стоять неразрешенным. И о размене вспоминалось только иногда, в самых экстремальных ситуациях. Вот таких, как сегодня. Квартира-то принадлежала мужу, который давно предупредил Бодрову, что ежели что, ежели еще один загул, то он ее просто выкинет на улицу, и пусть мотает в свой Новокузнецк. Бодровой возвращаться в Новокузнецк не хотелось, и она судорожно думала над тем, что бы наврать такое, более-менее правдоподобное. По всему выходило, что наврать не получится. Загул был настолько долгим и откровенным, что тут никакая отмазка не проканала бы. Именно поэтому Бодрова стояла на остановке такси, мерзла и отчаянно материлась. Жаль, что Оленьку Федорчук выгнала тогда. Но с другой стороны, и трахаться хотелось, и "колес" нажраться, и в таких делах Оленька была бы лишней. Оленька, Оленька! Может, вот оно где спасение? Поехать к Оленьке и все честно, как на духу рассказать. Может и удастся избавиться от злого Бодрова. Да, Оленька, Оленька, именно она, которую Юлька иногда не замечала, и должна стать теперь ее самой лучшей подругой, у которой она и жила все эти дни. Чем они там занимались, она придумают вместе. И, тут, словно подслушав ее мысли, подъехала машина. Не такси, частник какой-то бабки делает.
Дверь открылась:
- Вам, девушка, куда?
- Куда, куда, - проворчала Юлька, - в город, естественно.
- А в городе?
"Ну, че он доебался, села бы в машину, сама бы сказала".
- На Челюскинцев.
- Ладно, садись.
Бодрова быстро села на переднее сиденье, мельком оглядела водилу. "На маньяка вроде не похож. А похож, так и хуй с ним. Все равно жизнь говенная, а тут последнее приключение". Шофер газанул и машина поехала по Морскому.
"Итак, к Оленьке".

"Плюнуть на все и уехать на Алтай. Жаль, что сейчас это невозможно. Но господи, я так устала! Устала от этого театра, устала от Олега, устала от сотен этих знакомых, которые звонят тогда, когда им удобно или выгодно и навязываются в гости. Господи, я устала от этой травы, после которой голова просто пухнет от мыслей о жизни, моей собственной никчемной жизни. Ну почему все так получилось с этой аспирантурой? Сейчас давно бы уже работала, и не там, где это необходимо, необходимо потому, что жить не на что, а работала бы там, где нравится. Ну почему мне так не везет. Не везет ни в любви, ни в жизни. От этой житейской непогоды еще и мысли в голову лезут совершенно дурные. Нет, но вешаться, как предлагает Вайцеховский, я не буду. Я еще поборюсь с этой жизнью, с этими обстоятельствами места, времени и действия".
Приблизительно так размышляла Рита, стоя за остветительским пультом в театре "Красный факел". Дико болела голова, но никаких таблеток у Жанки, в миру ее коллеги по осветительству дурацких, ну абсолютно дурацких, спектаклей, а в тусовочной жизни - маргинальной поэтессы, она спрашивать не стала. Перетерпит. Ей это не впервой, терпеть боль, как душевную, так и физическую.
"До Алтая надо еще дожить, как бы это не было трудно. На Телецкое озеро можно ехать только летом, а сейчас всего лишь апрель. Апрель! Три месяца еще терпеть Вайцеховского, Перова. Привечать этих остоебавших "Пупсов", делать невозмутимое лицо в ответ на вопросы: "Ну, как концерт, катит?" Три месяца!"
Концерты группы "Пупсы" ей не катили. Она любила Фрэнка Заппу и музыку Бахметьева не понимала. Иногда она даже, смеясь, говорила знакомым, что музыка настолько дебильна и пуста, что там и понимать нечего. Сплошная лажа и необоснованные амбиции. Тексты Вайцеховского были более осмысленны, но с ее точки зрения также пусты, как и музыка. А Алекс после знакомства частенько интересовался ее мнением о творчестве Вайцеховского, которое ему нравилось, но после нескольких критических реплик замкнулся, замолчал. Перестал ее трепать. Хотя все творчество "Пупсов" ей не нравилось, и по-хорошему бы надо было открыто заявить об этом Бахметьеву или Вайцеховскому, но что-то ее сдерживало. Она боялась попасть впросак, ведь довольно большому количеству публики "Пупсы" нравились. Или, если даже и не нравились, то, по крайней мере, поражали.
Если бы она знала, как Бахметьев делает аранжировку, то ей бы все стало понятно. Естественно, обладая небольшими способностями обработать богатый материал неизвестных никому в городе групп, чем Бах и занимался, было несложно. Соответственно, на эту удочку попались и люди, которых провести просто так было нельзя, ибо уж они-то в музыке разбирались. Но все было сделано настолько коряво и топорно, что знающая публика просто либо зевала на концертах "Пупсов", либо тихо хихикала. Тем не менее, группа как-то двигалась вперед по дороге славы. Красноярск, Тюмень, а там и обещанная недавно московскими менеджерами столица. "Все в кайф, Рита, все в кайф. Я уже понял, что стадионы нам недоступны, но уж найдется в "совке" человек пятьсот-шестьсот, которым наша музыка будет катить".
Так в минуты душевного подъема говорил ей Перов и садился за стол, чтобы наваять очередную статейку о группе. Текст он писал быстро, что Риту очень удивляло. С ее точки зрения, так быстро нанизать друг на друга слова, да еще чтобы и смысл присутствовал, было просто невозможно. Именно поэтому она и пыталась вставлять свои замечания. И до тех пор, пока отношения были нормальными, и он еще неожиданно не спятил от этой перестройки, все было нормально. Он прислушивался и что-то там менял. С точки зрения Котовой выходило проще и интересней. Она вообще была конкретным человеком и не любила зауми. Ни в творчестве, ни в личной жизни. А теперь вот сплошна заумь и разобраться в своих жизненных планах возможно будет только через три месяца. Скорее бы смотаться на Алтай. Небо, горы, реки, озеро, природа - одним словом должны ей помочь. Видимо, она устала еще и от города, от скопища людей, машин, кошмарных очередей и каменных коробок, в которых проживают эти самые люди. Похоже было, что она устала от себя, Алекса, Перова и монголоида. Ох, надо сжав зубы, дожить до Алтая и не повеситься.

Подполковник Браун медленно ходил по комнатушке, которую недавно превратили в его кабинет солдаты СС и бессмысленно вертел в руках секретную телеграмму из ставки фюрера. Эта телеграмма свидетельствовала о том, что его ждет новое задание, о смысле которого лучше не задумываться. Он мягко прошелся по кабинету и решил еще раз перечитать депешу:
"Начальник разведки СС Шелленберг.
Начальнику специального разведштаба "Валли I" подполковнику Брауну.
Дата: Берлин, 16 апреля 1945 года; вручена 16 апреля 1945 года вечером. N17155
Совершенно секретно.
Объект N1 желает провести беспрецедентную акцию. Для организации привлекаются специалисты высшего класса. Мы решили, что опыт спецразведштаба "Валли I" может стать существенным. В ближайшее время попытайтесь прибыть в ставку невредимым (мы знаем, как это трудно) для получения необходимых инструкций.
Шелленберг".
Раньше подполковник занимался подготовкой легенд для "железных" агентов Абвера на территориях, оккупированных советскими войсками. Именно для этой цели и был создан спецразведштаб "Валли I", размещавшийся
поначалу под Варшавой, а потом передислоцировавшийся в Бад-Эльснер. Но сейчас, "за пятнадцать минут до полуночи", как выспренно выражается Геббельс, Браун не видел точки приложения своих сил и своего огромного опыта разведработы. Но, так или иначе, он прибыл в ставку, повинуясь приказу Шелленберга. В частной беседе с генералом Пикенброком последний доверительно поведал ему о словах фюрера, после которых и было принято это странное на взгляд подполковника решение. Фюрер, когда Пикенброк рассказал о существовании столь высококлассного специалиста, дословно сказал следующее: "Скажите, а этот Браун может прибыть в ставку для одного пикантного поручения?" И, когда Пикенброк заверил экцеленца, что, живым или мертвым, Браун будет здесь, то фюрер быстро возразил: "Нет, нет! Только живым!"
Брауну было несколько неприятно столь пристальное внимание, он щурил слегка раскосые глаза и вспоминал те благословенные времена, когда он просто курировал по линии Абвера поиски пропавшего в Кракове летающего снаряда ФАУ в сорок третьем-сорок четвертом годах. Да тогда были совсем другие времена. И невозможно было поверить, что все обернется так плохо.
Однако, теперь он в ставке и готов выполнять странное поручение, данное ему самим фюрером.
Начать, несомненно, нужно с изображения. Несомненно, с изображения. Создать несколько ситуаций, в которых могла оказаться "Марго", создать ее родителей, сестер (если они могут быть, впрочем, потом посмотрим...), создать здания и скверы, среди которых она могла прогуливаться, готовясь к экзаменам, короче говоря, создать эпоху. Вернее, не эпоху. Эпоха будет создана в документах, альбомных стишках - "Все дамы как цыганы, проворны на обманы" или что-то вроде этого, медицинских справках о болезнях, справках о прививках. Должны быть созданы официальные документы, и, наконец, должна быть создана профессия. Должен быть создан смысл ее жизни. Нет, с таким заданием подполковник действительно встретился впервые. Причем отметим, что, по просьбе экцеленца, в жизни "Марго" должны быть некоторые опорные, главные точки, совпадающие с жизнью Объекта N2 германского Рейха - Евы Браун. Уж не поэтому ли фюрер так эмоционально отреагировал, когда ему назвали фамилию подполковника - "Браун! Какое удачное слово!"
Удачное или нет, но доверие высших чинов Рейха необходимо оправдывать. Что потом будет предпринято относительно всех тех документов и биографии "Марго" оставалось гадать. Но подполковника Брауна не покидала слегка сумасшедшая мысль о том, что на этом все не закончится. Наоборот, он подозревал, что после создания такой железной легенды фюрер захочет создать не только биографию, но захочет создать самое Марго. Вылепить из какого-нибудь биологического материала, который находится в подвалах небезызвестной клиники "Шарите". Впрочем, рассуждения на эту тему подполковник не любил и даже боялся. В область трансцендентного он вступал лишь по необходимости, так как это было в Польше в сорок третьем году. У него мелькнула мысль о том, что пропавший ФАУ и нынешнее задание каким-то образом связаны друг с другом, но мысль была эфемерной и почти бесплотной. "Не стоит обращать на это внимание. Мы здесь, в бункере, все немного сошли с ума. Главная задача - это воплотить в изображения "Марго" те узловые моменты, на которых остановил его внимание странный штандартенфюрер. Кажется, Коблец..."
Итак, что он имеет из изображений Евы? Шесть фотографий не самого лучшего качества. Но и то хорошо, если учесть, что в последние годы в Рейхе было наложено почти первобытное табу на изображения подруги вождя. Надо начать с того, что Гитлер в последние годы практически перестал показываться с ней в обществе. Но если кому-нибудь из фотографов удавалось запечатлеть эту пару, то фотографии уничтожались, негативы засвечивались, а то и сжигались, автор отлучался от посещения раутов и вскоре исчезал. И хотя по всей Германии были известны клички любимых собак фюрера (Белла и Блонди), Ева Браун находилась в непроницаемой тени человека с "железной волей".
Многим из их окружения казалось безумием, что в последние дни Гитлер особенно ревностно оберегал свою невесту, единственное близкое ему существо, от контактов с внешним миром. В круг посвященных входили лишь немногие близкие. Встреча всех остальных с ней была практически невозможна. Однако подполковник надеялся встретиться с патронессой института оккультных наук СС "Ahnenerbe", дабы уточнить некоторые моменты создания "Марго". "Вува," подумал он, - "Новое оружие. "Wunderwaffe". Вполне возможно, "Марго" призвана стать новым чудо-оружием и спасти Германию за пять минут до полуночи".
Но, к делу! У него имелось следующее:
1. Снимок в городском саду у фонтана.
2. Среди выпускниц школы.
3. В колыбели.
4. У моста.
5. На фоне пшеничного поля.
6. С родителями и сестрами.
После творческого переосмысления прошлого Евы подполковник принялся конструировать ситуации, в которых могла сняться "Марго". После долгих упорных трудов он пришел к следующим вариантам: снимок в окружении людей в рабочей униформе, у стены университета, у моста (на обратной стороне снимка беглая надпись черными чернилами: "Помни и верь. Август, 1939."). И еще одна, с Гитлером.
Размышляя таким образом, подполковник Браун пришел к выводу, что образ моста здесь является ключевым. Как это совпадает с Ницше: "Мост над бездной"! Марго призвана быть той, кто протянет нить над бездной, а затем уже танки Венка пройдут по возникшему, словно по мановению волшебной палочки, или, скорее, по мановению руки фюрера, МОСТУ и разорвут кольцо русских армий, в котором оказался Берлин.
Так или иначе, скоро все прояснится. И кончится эта беспрерывная головная боль. Подполковник провел рукой по лицу и устало вздохнул. Пора было приниматься за создание легенды. Основные пункты он наметит сам, а в остальном, что касается сверки дат и компоновки жизненных событий, ему помогут люди из аппарата спецразведштаба "Валли I".
Снова начали бомбить.
Подполковник поправил чернильницу на столе и погрузился в работу.

"Я вернулся в пустой дом и мне казалось, что сон продолжается. Ну, что ж, если сон продолжается и я это понимаю, то остается только проснуться. Я попытался сосредоточиться на своих собственных проблемах, ради которых, собственно, здесь и оказался. Но ничего путного не получалось, в голове моей постепенно возникла дикая путаница из обрывков сновидений, планов на завтрашний день, которые я обдумывал вчера вечером по пути сюда и недавнего эпизода с Джанной. Единственное, что я мог сказать, так это то, что все это более чем странно и мне все больше и больше хотелось закончить все мои дела и отправиться отсюда восвоясии домой.
Скитания мне уже несколько поднадоели. Надоели короткие встречи, долгие скучные беседы на кухнях, надоел чай, который приходилось поглощать в невероятных количествах, надоели, в конце концов, расставания, надоели обещания будущих встреч. Надоело все, сейчас мне хотелось одного - забыть, забыть, забыть. Я допил назло себе и своим мыслям остывший чай, весьма от этого противный на вкус, и отправился - какой тут сон! - на экскурсию по огромному дому. Это был старый двухэтажный коттедж, построенный, это чувствовалось сразу, по какому-то особому плану. Мебель везде была темная и тоже, похоже, дорогая и старая. Весь дом от этого, казалось, был пропитан каким-то затхлым запахом. Нет, нет - ничего неприятного, но и это было странно. Я как раз стоял в кабинете и принялся за изучение содержимого книжных шкафов, когда снова зазвонил телефон. Прямо, как в пошлом романе: стоит начаться самому интересному, как тут же раздается звонок или, еще хуже, кто-нибудь приходит.
Я медленно направился в холл, медленно исключительно в надежде, что телефон заткнется - очень уж мне не хотелось разговаривать здесь с кем-либо в отсутствие хозяйки, да и звонок явно адресован не мне, а объяснять, куда пропала хозяйка, у меня не было никакого желания. Да и не знал я, куда она пропала. Уехала и слова ведь не сказала - куда. Словом, я очень медленно взял трубку, судорожно соображая, стоит врать или нет.
- Джанна, алло, Джанна...
- Я слушаю, - автоматически произнес я и усмехнулся. Слишком нелепо все это выглядело.
Голос был скрипучим и нервным.
- Джанна, - услышал я снова и вдруг почувствовал, что человек на том конце провода вроде и не человек. Вы подобное когда-нибудь испытывали? Не советую - параноидное ощущение.
- Джанны нет, - мне хотелось еще добавить, что Джанна уехала насовсем, почему-то мне стало ясно, что надо сделать так, что бы этот тип сюда больше не звонил, но я вдруг неожиданно замялся.
- Алло, Джанна, - голос продолжал механически долдонить имя моей хозяйки. Я молчал. Молчал долго, потом просто повесил трубку. Как потом выяснилось, в этом и заключалась моя ошибка..."

"О, господи, не дай Бог, это Оленька", - подумала Рита, беря трубку. Это действительно оказалась Оленька.
- Рита, представляешь, я нашла, нашла!
- Что ты нашла? - опрометчиво спросила Рита и тут же это поняла. Сейчас Оленька Федорчук начнет долго и подробно объяснять, что, где, когда и как она нашла. Выслушивать все это Котовой было некогда. Она торопилась.
- Оленька, давай только покороче, я тороплюсь.
- Я знаю, Ритка, куда ты торопишься, к своему Алексу.
- Почему обязательно к Алексу? - удивилась Котова. Она действительно хотела поехать к нему, слишком странной показалась ей та беседа по телефону. Хотелось все выяснить до конца. Но Оленьке говорить об этом она не хотела.
- Ну куда же ты еще можешь поехать? Ведь все теперь знают, что вы с Алексом...
- Ладно, не надо, Оленька, пересказывать чужие сплетни. Ты просто хотела сказать, что все знают, что я с ним сплю.
- Как, как? - удивилась Оленька. - Я думала, вы дружите, я вовсе не это хотела сказать.
- Оля, я не в настроении, и хочу тебе сказать, что хотела сказать ты именно это, и не прикидывайся дурой.
- Ладно, Рита, не обращай внимания.
- Да знаю я, что на тебя внимания не надо обращать. Говори скорее, чего ты хочешь.
- Рита, я поняла, я нашла способ, как заманить к себе домой Перова.
- Господи, Оленька, на кой черт он тебе сдался. Он старый и больной.
- Чем больной? - сразу же отреагировала Федорчук.
Ну, не скажешь же этой дуре, что Перов серьезно и глубоко болен шизофренией, и что общаться с ним можно только по разу в год. Ну, два - от силы.
- Общим заболеванием, - нашлась она.
- Ну, у всех у нас общее заболевание, - не смолчала Оленька.
- И что, у тебя тоже?
- Если у Перова - общее, то и у меня.
"Ишь ты, а ведь похоже, девчонка серьезно втюрилась в этого крокодила, не к ночи будет помянут. Ну и дела. Теперь ее не отговоришь. А может быть, и не надо. А то опять расстроится, как тогда с Бахметьевым."
- Вот что я придумала, - продолжала тараторить Оленька. - Скоро папочка и мамочка уедут на дачу, и у меня дома можно будет устроить праздник.
- Какой?
- Да все равно, лишь бы группа "Пупсы" была.
- Так ты Перова хочешь заманить под предлогом того, что пригласишь всю группу?
- Да, конечно, я ведь понимаю, что иначе никак. Кстати, у него сейчас роман с Бодровой, но мужу ее не говори. Я его сама не видела, но если увижу, то тоже не скажу. Правда, это бывший муж, но...
- У Бодровой никто не разберет, где у нее бывшее, а где настоящее, - вяло заметила Рита. Вот и новая сплетня. Но Бодрова-то как у Перова в койке оказалась? Интересно бы узнать, но любопытство лишнее проявлять было неохота. А если не спросишь, то Оленька не скажет. Или скажет? Нет, лучше не спрашивать. Лучше спросить, как она надеется отбить Перова у Юльки.
- Слушай Оленька, - про себя улыбнулась Рита, - если у Сережки роман с Бодровой, то каким способом ты хочешь его отбить?
- Рита, милая, ты же Юльку знаешь, на ней пробу ставить негде, с кем только не спала, и с Резниковым, и с Алексом, ой, извини...
- Оля, ты иногда действительно бываешь дурой, но чтобы такой! Зачем мне это знать, ты сама подумай.
- Моя мамочка говорит, что женщина должна знать все. Только тогда она сможет обеспечить счастье своей семьи.
- Ну, а я не желаю знать, с кем до меня спал Алекс, надеюсь, это понятно? - Рита кривила душой, на самом деле любовные интрижки Алекса были ей очень интересны. Но не скажешь же это Оленьке!
- Ну, извини, оговорилась, и с Васильевым она трахалась, и говорят, даже с Бонником.
- Оставь ты эти сплетни, мне это неинтересно!
- Да это ты просто врешь, Ритка, кто с кем спал, это всем интересно.
- А для чего?
- А просто так, кровь оживляет. Заставляет подумать о бренности чувств.
- Это твой папочка или мамочка?
- Папочка, - вздохнула Оленька.
- Ладно, сплетни проехали, что еще?
- Еще надо много пива, а бутербродов я наготовлю. У меня папочка премию получил.
- Значит, будем пропивать? - угрюмо спросила Рита.
- И проедать, - захихикала в трубку Оленька. Ей стало весело от того, что Котова согласилась, и скоро, скоро она увидит Перова, пусть даже с этой наркушей, но милого ее сердцу Перова. Увидит, подойдет... А вот что потом, предстояло еще придумать. Но времени до пятницы хватит. Успеет еще чего-нибудь сообразить.
- Значит так, ты бери на себя "Пупсов" и Перова, а я пиво и бутерброды, хорошо? - щебетала Оленька.
- Хорошо, - устало вздохнула Рита и повесила трубку.

Папенькин червонец улетучился, растворился. Превратился в мутный кофейный осадок и пепел сигарет "Опал".
"Печально все это. Домой не хочу, там осточертевшая маменька со своими нотациями и поучениями, расстроенное фортепиано, давно взывающее к настройщику, а Перов далеко пишет свою эту, как ее, диссертацию. Интересно, он филолог, как маменька, или кто?"
Мысли Оленьки, незатейливые и простые, бродили вокруг своих житейских проблем, то и дело возвращаясь к основному. К Перову. Он для нее постепенно превратился в своеобразную идею-фикс. И мысли об этом человеке выбросить из головы было невозможно. "Это вон Котовой хорошо. Захотела - забыла Бодрова, захотела - бросила и забыла Резникова. И ходит себе в кофейню - ноль эмоций. Глаза пустые и глупые. Это потому, что она никого не любит, тем более, своего нового Алекса так, как я люблю Перова". Оленьке стало жаль, что разговор с Котовой получился какой-то вялый, скомканный, только и смогла выцепить у нее обещание познакомить, да и то, это и не обещание вовсе. Так - отговорка. Но сдаваться она не собиралась. Надо будет еще с часок покрутиться тут, в кофейне, может быть, еще кто покажется. Особенно ее интересовали рок-музыканты и их окружение. Желательно бы дамское. С огромным кругом дам Оленька быстро находила общий язык. Вот, к примеру, бывшая жена Бодрова Юлька. Оленька знала ее так себе, не очень знала, но это было неважно. Важным было то, знает ли Юлька Перова, а если знает, захочет ли о нем говорить. Вдруг встанет в позу, как Котова?
- Привет, зайчик.
- Привет, котик. - обменялись девицы приветствиями. Знали они друг друга неплохо и особой любви как Юлька к Оленьке, так и Оленька к Юльке, не испытывали. Поддерживали равные холодные отношения.
- Слушай, Юленька, ты что-нибудь знаешь о науке?
- Науке.
- Ну да, науке!
- А зачем?
- Ну, я имею в виду большую науку, такую, чтобы можно было написать диссертацию.
- Ты обожралась, что ли? Оленька, я тебя не узнаю. Зачем тебе диссертация?
- Понимаешь, диссертация нужна не мне, диссертация нужна одному человеку, я должна помочь.
Юлька со странным выражением посмотрела на Оленьку и подумала, что лучше бы пересесть подальше. Куда-нибудь за другой столик. Сидеть с явно обожравшейся колес Федорчук ей не хотелось.
- Ты не торопись, Юленька, я вполне нормальная, только мне нужно знать одну вещь.
- Как диссертация называется, да?
- Да, а как ты догадалась?
- По обкурке догадалась. Нормальные люди здесь о диссертациях не говорят.
- Почему не говорят? Мы вот с Котовой поговорили и очень интересно.
Котова для Бодровой была больной темой и Оленька знала, что Юлька обязательно отреагирует. И та отреагировала.
- Котова опять жрала "известку"?
Оленька испугалась. Бодрова была явно не в настроении и, похоже, разговаривать дальше было бессмысленно.
- Ладно, ладно, наркотика я у нее не видела, не нервничай.
- Жаль, он мне нужен.
- Кто?
- Да, наркотик, не могу уже, такие ломки после этого "стекла".
Оленька опять испугалась. Что такое "известка", она прекрасно знала, сама несколько раз пробовала одну-две таблетки паркопана, но что такое "стекло" - нет. А глядя на серые губы Бодровой, темные круги под глазами и подрагивающие веки знать почему-то не очень хотелось.
- Да ладно, Юленька, я просто так спросила, мне Перов нужен.
- Перов имеет много чего, но у него только этаминал и он не даст.
- Почему не даст?
- Потому что крокодил он поганый и жмот большой. Он только себя любит. Больше никого.
- Давай я у него попрошу? - у Оленьки появилась надежда.
- Да говорю же - не даст. Тебе по буквам повторить или с интонацией? - Юлька завелась, ей хотелось кофе и срочно чего-нибудь заглотить.
Оленька поняла, что подругу надо спасать.
- Ладно, говори, где он живет. Поедем вместе, я попрошу, мне даст.
- Ты что так уверена?
- Уверена, только ко мне домой заедем, я деньги возьму.
- Если будут деньги, то и к Перову не надо.
- Нет, надо. Я тебе на "колеса" из принципа не дам. У Перова возьму, тогда и похмеляйся.
- А, ты принципиальная девушка!
- Да, Юленька, теперь я принципиальная, говори, где Перов живет.
- Ох, поехали скорее, до Академа отсюда полтора часа. Но учти, я сегодня плохая, так что под ухом не трещи. Знаешь, как голова болит?
Оленька кивнула и потащила Бодрову на воздух.

Перов сидел в своей комнате, обхватив голову руками. Мысли в голове полностью отсутствовали. Внутри было пустота. После того, что он увидел в зеркалах, на душе было муторно и Перов в принципе не мог понять, что же произошло на самом деле.
Сначала ему показалось, что это не что иное, как прошлое. Личное прошлое Риты и Вайцеховского, но то, что потом произошло с Котовой, натолкнуло его на другие мысли. Пока они шли с монголоидом по грязным лужам и по мокрым тротуарам, Сергей перебрал в голове несколько вариантов, могущих объяснить виденное, но к опреденному мнению так и не пришел.
И вот теперь монголоид все ему популярно растолковал.
После этого в его бедном напряженном мозгу наступил коллапс.
Все, оказывается, было так - Вайцеховский просто дрочил, а все, что они видели там, в зеркалах, было просто его воспаленными эротическими фантазиями. Но монголоид несколько раз выразил опасение, что все это могло бы произойти на самом деле. И, хотя физиологическая реакция Котовой на подобное действие была ужасна, но нельзя сбрасывать со счетов то, что все, что появляется в зеркалах - возможно.
Монголоид специально подчеркнул это и произнес странную фразу. Как это он там выразился? Что-то вроде того, что "и я стал возможен здесь только потому, что вы увидели меня в зеркалах". После этого лама произнес еще одну странную фразу: "Теперь необходимо принять экстраординарные меры".
Произнес он это не совсем хорошо. Просто зловеще произнес. От монголоида в тот момент просто веяло запахом мертветчины. У Перова уже были подобные ощущения, когда лама объяснял им бесполезность того самого бедняги, Реброва. После чего недвусмысленно дал понять, чего он ждет от друзей. А ждал он просто помощи в устранении с этой самой мировой линии широко известного в узких кругах рок-барда.
Экстраординарные меры просто означают смерть рукоблудящего гитариста Олежки Вайцеховского.
И если лама добьется своего, то группа "Пупсы" останется на бобах. Им никогда не пробиться в музыкальные верха. Хотя, может быть, им это и не очень-то и надо. Но Вайцеховского было жаль. Перов был уверен в том, что навести порчу с помощью пяти зеркалец ламе раз плюнуть. "Просто, как два пальца обоссать..." - подумал Перов и после этого мысли кончились. Он впал в почти сумеречное состояние. Весь ужас заключался в том, что теперь и он становился ответственным за будущую смерть гитариста и большого сексуального фантазера. Именно поэтому Перов и сидел в углу своей комнаты на стуле, обхватив голову руками. Монголоид мрачной тенью возвышался в противоположном углу и молча наблюдал за муками совести своего собеседника.
- Ну почему? Почему нужно действовать именно так?
- Почему? - переспросил лама. - Думаю, мой друг, это понятно.
- Ну почему? Почему нужно действовать именно так? - Перова начало циклить. Он явно не совсем отдавал себе отчет в том, что происходит.
Лама улыбнулся.
- Когда мы обсуждали жизненный путь другого человека, некоего А.Р., вы реагировали несколько иначе и спокойнее.
- Да, это я признаю, но реагировал-то я иначе потому, что я его практически не знаю. Хотя я вынужден заметить, что любая мысль о насильственной смерти и даже просто любая мысль о насилии мне претит, - Перов еле-еле донес свою мысль до собеседника. Язык плохо слушался, во рту было сухо, мозг отказывался работать напрочь.
- Это просто чушь. - Лама произнес эти слова легко и спокойно. - вы несете бред, мой друг. Дело в том, что не будет никакого насилия. Просто человек начнет испытывать некие жизненные неудобства и сам предпочтет прекратить мучения, связанные с поддержанием существования своего тела, своей о б о л о ч к и, в этой Реальности.
- Но как? Это все равно что убийство.
- Если это и убийство, то оно является просто защитой. Рассматривайте э т о просто как необходимую самооборону. Иначе ваша подруга и наша хозяйка Крови испытает множество неприятных моментов в недалеком будущем.
- Но из-за чего? Не из-за онанизма же?
- Вот именно, из-за этого отвратительного акта, который свидетельствует о полнейшей распущенности этого проклятого еврея и элементарном отсутствии желания с его стороны контролировать свои чувства.
- Бред.
- Да нет, господин Перов, это не бред. Такие люди, не умеющие контролировать свои желания и чувства, необычайно опасны. В частности, этот ваш любимый Вайцеховский чрезвычайно опасен для бедной девочки.
- Ну, похоть еще никогда не приносила женщинам вреда, тем более что онанировал-то он дома.
- Неужели не понятно, что объект разнузданных сексуальных фантазий так или иначе ощущает то, что на него направлен этот безобразный акт.
- Ага, вы утверждаете, что... - Тут Перов заткнулся, и заткнулся потому, что сам верил в телепатию. Да и само появление монголоида было в принципе настолько иррациональным и необъяснимым, что то, что говорил теперь этот самый монголоид, вполне походило на правду.
- Но почему кровь? Почему у нее потекла кровь? Вот что непонятно.
- Да все понятно. Нужно просто знать физиологию разных рас. Все дело в том, что еврейская сперма, попадая в матку арийской женщины, впитывается в стенки и в результате попадает в кровь. Причем отравляет эту кровь необычайно. Теперь хозяйке Крови необходимо будет пройти ряд очистительных процедур, а это путает наши карты.
- Что-что?! Чьи карты? Что, кто-то еще тут? И причем тут сперма? - Перов недоумевал. - Насколько я понял, это ведь была всего лишь проекция фантазий идиота, который теперь может запросто сдохнуть черт знает от чего.
- Не исключено, что вы и правы, мой друг. А что касается спермы, то она, конечно, в реальности не попала в матку вашей подруги, но важно то, что она могла бы попасть туда. В данном случае важна сама возможность.
- Нет, это какой-то оголтелый антисемитизм. Юлиус Штрайхер какой-то.
- Да причем здесь антисемитизм, если это факт. А Юлиус Штрайхер просто изложил этот факт и многие ему подобные в своем журнале. Правда, сейчас, в силу известных вам обстоятельств, мы вынуждены были приостановить широкую пропаганду подобных взглядов, но это не умаляет их истинности.
- Вот ведь бред, и бедный Олежек должен теперь умереть из-за того, что он как Онан, выпустил свое семя на землю? Ну, пусть не на землю, а в воду, но...
- Евреи даже в своих священных книгах благосклонно относятся к подобному отсутствию контроля в сексуальной сфере, которая с большим трудом может быть признана чистой сферой духа. Но евреи и есть евреи. В общем-то культ Вотана и направлен на то, чтобы клятвы на Крови снизили влияние еврейства в массах. Ох, уж эти брошюры о половом воспитании, написанные еврейскими врачами. В них просто бездна порока. - Монголоид, казалось, издевался над собеседником, объяснял все так, будто имеет дело с умственно неполноценным.
- Господи, да мне противно обсуждать с вами какие-то пещерные идеи.
- А почему? Вы что - еврей?
- Нет, я просто интеллигентный человек, - твердо ответил Перов. - И, кроме того, евреи необычайно умные люди. Вот, например, Эйнштейн...
- А кто такой Эйнштейн? - просто спросил монголоид и, когда Перов тупо взглянул на него, продолжил, - По вашему знакомому об этом нельзя твердо утверждать. Вряд ли вы правы. Но даже если это и так, как вы утверждаете, то он все равно обязан теперь покинуть этот мир. Причем, все будет сделано необычайно чисто. Он уйдет сам. Да вы в этом сами скоро убедитесь. Может быть, вам всем даже это понравится.
- Понравится? Что понравится - убивать?! - выкрикнул Сергей.
- Господин Перов сегодня излишне нервен. - Голос ламы был ровен и сух.
- Но убивать! С какой стати мне понравится убивать? Согласен, вы можете угрозами заставить нас делать то или это... Не знаю как выразиться. Ну, делать то, что вынудит людей умереть. Но как это может понравиться? Я же ведь человек!
- Сомневаюсь - ответил лама. - Те, кто столкнулся с теми событиями, которые произошли и, тем более, еще произойдут, вряд ли уже являются людьми.
- Это в каком же смысле? - растерялся Перов.
- Скоро вы все поймете. А пока расскажите мне кто, такой Эйнштейн. Перов вздохнул и принялся просвещать ламу в области теории относительности.

"...белая тонкая рука коснулась моего плеча. Даже сквозь рубашку я ощущал ее холод. Женщина легко подтолкнула меня к двери.
- Осторожно, здесь ступенька.
- Я знаю.
Почему мы обменялись фразами шепотом, трудно объяснить. Возможно, сказывалась темнота, которой дом был буквально пропитан, а, возможно, и нечто иное. Все это мне совсем не понравилось, придется задать Хоффману пару вопросов. Особенно меня беспокоило присутствие неизвестной, а наши с этим безумным стариком дела вовсе не нуждались в посторонних, даже таких симпатичных. Я ничего не имел против дамы, ведущей меня по коридору, но мое дело было настолько деликатным, что его просто невозможно было решить в присутствии посторонних. Мне совершенно ни к чему свидетели того, что должно было произойти в этом доме приблизительно через час, даже при условии, что... Впрочем, никаких условий, все давно решено. И стоит мне допустить малейшую оплошность - я труп. Кроме того - эффекты, которыми все это будет сопровождаться...
Мы совершили еще несколько поворотов и остановились перед тяжелой застекленной дверью. Толстое стекло было задрапировано с той стороны плотной тканью, так что свет еле-еле пробивался из кабинета. Надо полагать, это был кабинет.
Женщина отпустила мое плечо и коснулась стекла. Я едва услышал витиеватый ритм, который она принялась выстукивать. Подобные процедуры, согласитесь, нисколько не успокаивают, скорей, настораживают. Мне же как никогда было необходимо спокойствие. Слишком многое поставлено на карту. И решить это может лишь безумный, выживший из ума старик.
Женщина еще раз постучала по стеклу. "Трудновато запомнить с первого раза", - подумал я и толкнул дверь вперед. Женщина еще раз коснулась моего плеча, будто поставила точку, и исчезла, растворилась в темноте коридора.
Я решительно распахнул дверь и шагнул вперед.
- Успокойтесь, Аксель, я понимаю, что вам все это не нравится, но...
Человек, произнесший эти слова, сидел в глубоком кресле, свет маленькой, но мощной настольной лампы бал направлен так, что бил мне прямо в лицо. При всем своем желании я не мог разглядеть выражения лица хозяина.
- Вы правы, Хоффман, мне многое тут не нравится. И уберите свет, к чему эти дешевые трюки из вашего прошлого?
- Вы говорите - прошлое... - Человек в кресле вздохнул и повернул лампу к стене. Я увидел, что он улыбается. Старый проклятый черт, испытывает на мне свои дешевые приемы, которыми овладел в своих подвалах в тридцать четвертом... Хотя я тоже не без греха, впрочем, все скоро закончится, надо только постараться, чтобы для меня все кончилось благополучно. Я хорошо помнил - малейшая ошибка и я...
- По-моему, у вас есть ко мне вопросы. Или нет, я ошибаюсь?
Тон вопроса мне тоже не слишком понравился, но я ничего не ответил. Вместо этого я прошел к столу и уселся в свободное кресло. Пожалуй, мне нечего сказать этому неопрятному толстому старику, ехидно улыбающемуся моему приходу. Сумасшедший старик, присутствие странной молчаливой женщины, выстукивающей странные ритмы на стекле...
Мне начинало казаться, что женщине суждено сыграть какую-то роль в моих планах. Или планах старика? Но изменит ли это что-нибудь? Отступать поздно, ведь я выполнил его условие - документы-то у меня... Так что я был в полной зависимости от человека, сидевшего напротив. Будь проклят тот день..."

Алекс медленно закрыл тетрадь и поморщился. Зачем он это читает? Надо думать о другом - как выбраться из задницы, в которую они по глупости залетели. А может, и не по глупости, а, наоборот, от большого ума. Монголоид явно чего-то хочет такого, о чем не говорит. Алекс кожей чувствовал, что все, что было - это цветочки. Эта сука себя еще покажет. Лама ведь может так наебать, что мало не покажется.
Он тяжело вздохнул и потянулся за сигаретой. Надо дождаться Риту с Перовым и обсудить, что они имеют на сегодняшний день. Алекс был уверен, что скоро начнется самое главное. Начнется то, из-за чего сюда явился этот узкоглазый козел...

И приснился ему сон.
Протяжные тянущиеся звуки заставили оторвать голову от липкой, запачканной слюной подушки и посмотреть в сторону двери. Та медленно, но неуклонно, с протяжным скрипом открывалась. Ему стало страшно. Не так, чтобы очень, но как-то немного страшновато. Олег вспомнил о Боге. Вспомнил о Христе, причем впервые. Он верил в Бога (или говорил всем своим друзьям, что верит) и носил крест, хотя не был крещен. Как бы то ни было, Олег сжал рукой крест, висевший на шее и прошептал: "Я же сплю, со мной ничего не может произойти. Я просто сплю, мама". Маму он тоже вспомнил впервые. Впервые за много лет, проведенных в тусовке, он подумал о том, как хорошо было бы бросить все и убежать в Иркутск - домой, к родителям. "В последнее время со мной что-то не то. Нет, определенно что-то не то творится. Я так больше не хочу..."
Вайцеховский погладил рукой "Фендер", лежащий рядом с диваном. Прикосновение к мягким струнам успокаивало, наводило покой. Возвращало в Бытие. Он подумал, что надо бы чего-то покурить. Вдуть, но тоска, оставшаяся внутри после сна, этот неприятный осадок, гнилостный привкус полуразложившейся крови, который он все еще ощущал на своих губах, заставляли просто лежать и, расслабившись, вспоминать. Вайцеховский выпятил губы и попытался вспомнить точно, что же ему приснилось.
Он слепо бродил по комнате, натыкался на углы и чувствовал боль от этих нелепых поисков выхода, когда распахнулось окно и в комнату заглянула Луна. Она манила к себе, выстраивала желтую дорожку вверх. Он подошел к проему окна и глянул. Starway to Heaven переливался желто-голубым, он легко вспрыгнул на подоконник, вернее, хотел вспрыгнуть, но в голове прозвучал загадочный нежный голос: "Рано, котик, рано", и послышался нежный скрип двери.
Он оглянулся и отошел от окна. Ветер вздул занавески и дверь распахнулась. В комнату вошел тигр. Настоящий тигр с шелковой шерстью, мягко переливающейся под неверным мерцающим светом Луны. На шее у тигра был ошейник. Бронзовая цепочка тянулась куда-то за дверь, которая почему-то застряла, не хотела открываться, не хотела показать, что же там, за ней. Вайцеховский мучительно думал, каким образом обойти опасность.
Он уже понял, что то воздушное настроение, с которым он хотел прыгнуть в окно и побежать по лунной дорожке вверх, туда, где его ждало будущее, великое и надежное, как самолет гражданской авиации марки "ТУ", что должен скоро унести его в Москву или Лондон на сейшен, посвященный дню рождения Джона Леннона и смерти Александра Реброва, пропало, растворилось в глазах тигра, словно тот его схрумкал и не поморщился. Будущее, таким образом, тоже исчезло, растворилось в дыхании зверя, возникшего у него в комнате, и это дыхание было наполнено жесткими флюидами животной магнетической энергии, передающейся по цепи, на которой и сидел тигр. Вернее, это был не тигр, но монстр, у которого были голубые печальные монгольские глаза, длинный раздвоенный черный язык и маленькие кожистые крылья, растущие из спины. Бронзовая цепочка колыхалась, звеня и этот звон наполнял его ужасом перед...
Монстрообразный хищник сел на задние лапы, а передними начал тянуться к лицу Вайцеховского. Тот не выдержал и начал пятиться, уперся задом в стол и понял, что отступать некуда. Просто кончились силы. Морда монстра начала преобразовываться в н е ч т о до ужаса похожее на человеческое лицо. "Я - кандидат в дурдом," - отрешенно подумал Олежка и воинственно выпятил губы, он решил не сдаваться. Бороться за себя и свой разум.
- Я сама, - послышался женский голос и Зверь успокоился, лег. Дверь наконец распахнулась и в комнату легкими неслышными шагами вошла обнаженная Котова. На ней не было ничего, кроме чертовски эротичного черного пояса, который Вайцеховский купил недавно в магазине "Интим". Он купил его с дальней задней мыслью подарить какой-нибудь новой подруге, лелея в душе мысль как раз о той, что вошла сейчас к нему в столь легкомысленном наряде. "Вот удачно как," - подумал он, но монстр захлопал своими мерзопакостными крыльями и шумно испортил воздух.
- Я сама, - нелепо произнесла Котова и приблизилась к Вайцеховскому, обходя животное, лежащее на ковре. В руках ее был кинжал. Она наступала и наступала на него с этим кинжалом в руке, а он уперся задницей в стол, ему отступать было некуда. Кинжал коснулся его живота и он понял, что это несерьезно, она просто играет с ним, любит его и просто хочет быть с ним навеки.
"Сейчас мы с ней упадем в постель и начнем любиться".
На животе тем временем проступила капелька крови.
- Ложись, - нелепо произнесла Котова и широко улыбнулась. Такая улыбка ее портила. В этой улыбке не было ничего. Просто лицевые мускулы пришли в движение, глаза же остались холодными и оценивающими. Вайцеховский осторожно обошел животное и лег на диван. На спину. Котова склонилась над ним, какой-то кулон вывалился из ее грудей и смешно щекотал его живот. Он хотел схватить ее, повалить на себя, но камень на цепочке вдруг засветился неярким вишневым светом и Котова злобно оскалилась. Дверь окончательно распахнулась и в комнату вошли еще двое.
- Ассистенты любовного акта, - произнесла она и коснулась окровавленным кинжалом его губ, - Молчи, не говори ничего, теперь мы вместе, как ты и хотел.
Она еще раз нехорошо улыбнулась и с размаху ткнула Вайцеховского ножом в глаз. Глаз вытек и все исчезло.
Вроде бы на этом сон и кончался.
"Фу-у-у, бля, и приснится же такая ересь. Но ее... Ее нужно трахнуть. Завтра я этим и займусь, давненько я круто не кончал, по-настоящему".
Сев на диван, он закурил, обнял гитару и принялся мечтать.

Резников сидел унылый и грустный. После репетиции делать было нечего. Жена от него ушла после того, как он застал ее дома с любовником, причем любовник нагло щеголял по комнате в его трусах, и когда Димочка сделал ему замечание, любовник полез драться. Это и был конец всей его семейной жизни. Жена после тихого скандала собрала вещи, одела дочь и уехала в Иркутск, домой. "Может, ей так лучше с родителями, чем со мной", - печально размышлял Димочка, но дочку было жалко. Он несколько раз порывался съездить к ней, но никак не мог придумать, что привезти в подарок. Волшебные папиросы тоже не давали на это ответ. Резников покачал головой, врубил на полную громкость магнитофон, затем открыл форточку и принялся набивать косяк.
По сути дела он попал в замкнутый круг, курил марихуану, когда было плохо, а когда ее действие кончалось, то становилось еще хуже. Что-то в жизни было не в порядке. И не в порядке было еще тогда, когда у него были и дочь, и жена. Димочка тоже учился в университете, но рано связался с людьми, подобными Перову. Для таких все в мире было понятно, есть враги - коммунисты и есть герои - борцы, которые им противостоят.
Димочку к борцам-героям причислить было трудно. Это был один из пунктов его житейских неудач. Пунктом вторым было то, что он пользовался бешеным успехом у баб. Девицы вешались на него гроздьями и опять, в силу своего мягкого характера, он не мог устоять перед общением с ними. Нельзя сказать, что он спал со всеми подряд, но жене и друзьям это же не докажешь. Вот все и вылилось в любовника в Димочкиных трусах в супружеской кровати в комнате, которую с большим трудом дали его жене в институте. Резников курил косяк и размышлял о науке. С наукой ничего не вышло уже курсе на третьем. Слишком много музыки, женщин и портвейна. После защиты диплома было совершено открытие. Причем довольно крупное и значительное.
Оказывается, сибирская конопля, пригодная, по утверждению советской энциклопедии, лишь на веревки и канаты, оказалась пригодной и для курения. Умные люди поступали очень просто. Собирали коноплю, брали в химических или физических лабораториях ацетон, замачивали все это дело ненадолго в тазиках, а потом, добавив воды и табака, попросту выжимали ацетон, выпаривали воду и получали так называемую "химку". "Химка" напоминала коричневую смолу, отдавала ацетоном и обладала убойной силой. Курение ее происходило только тогда, когда никакого другого варианта уже не оставалось. Все-таки ацетоновые пары не способствовали чистоте конопляного восприятия. Да и кайф от нее был дурной и отход тяжелый. Чтобы отойти от "химки", многие приобретали бутылку портвейна, а если можно спокойно в магазине купить портвейн, стоило ли морочиться с изготовлением подобного высокотехнологичного снадобья. Словом, к тому моменту, когда Резников оказался в группе "Пупсы", его мозг был искалечен многочисленными химическими экспериментами над сознанием, и неудивительно, что мир представлял для него замкнутый круг. Он оказался в этом мире один, без друзей, без любви, которой ему очень хотелось и которую он надеялся найти. Но пока не нашел. Словом, в этом мире ему было очень одиноко.
"Эх, вернуть бы все назад лет эдак на десять, я бы и учился лучше и не пил бы "Агдам" с Перовым и его шизанутыми девками. Кончил бы университет. Защитил бы диплом на "отлично" и все тогда пошло бы по накатанной научной стезе. А так из-за этих Шизолетов и Саны оказался в полном говне. А, ладно, сам виноват. Теперь одна надежда на Бахметьева, который всю музыку в группе делает. Правда, Вайцеховский настаивает, чтобы я тоже принимал участие в композиционном процессе, но Олег не понимает, что все уже давно кончено, и я, Димочка, как человек уже давно конченый, только и могу повторять чужие гитарные ходы и риффы, и ничего тут уже не поделаешь". Резников выкинул в форточку докуренный косяк, сделал потише музыку и сел писать письмо в Иркутск.
Все что еще можно было сохранить, он сохранить и пытался. Письмо не получилось, получалась какая-то херня, например: "Я приеду, лед растает, и я приеду, привезу дочери шапочку с помпоном. Напиши, какой у нее размер". Резников перечитал последнее предложение и в раздражении разорвал письмо на мелкие клочки. На душе было также мерзко и противно, как тогда, когда он увидел свои трусы на ее любовнике.

"...Послушайте, Аксель, это просто необходимо. Я знаю, о чем вы сейчас думаете, но это действительно необходимо. Да, мы не обговорили это заранее, но скажи я о том, что здесь будет третий, вы бы попросту не согласились. Ведь так? А я тоже заинтересован в результатах... - говорил он вполголоса, как и женщина в коридоре.
Я молчал и пытался, наконец, разобраться в своих чувствах. Интерес старика был мне не совсем понятен. На мой взгляд, то, что здесь должно было произойти, касалось меня и только меня одного. Я обдумывал, как получше ответить, торопиться ни в коем случае не следовало. Но взвесить все просто нет времени. Здесь необходимо решать сразу. Хоффман тоже молчал. Я услышал мерное тиканье больших настенных часов. Этот звук и этот полумрак успокаивали. Мне расхотелось слушать объяснения, хотелось просто расслабиться... В этот момент раздалась та же витиеватая дробь. Старик повернулся ко мне и впервые я заметил выражение его глаз, на мгновение мне показалось, что в них промелькнуло что-то похожее на грусть. Мне не хотелось никаких объяснений, я вдруг почувствовал, что сильно устал. Почему бы не согласиться с ними и покончить со всем этим как можно быстрее? Я окинул стол взглядом в поисках пепельницы. О, черт, в этом доме не курят. Я вспомнил, как в прошлый, первый раз, Хоффман просто вышел из себя, когда я спросил, можно ли здесь курить. Он ничего не сказал тогда, но по тому, как сжались его губы, я понял, что в этом доме о сигаретах лучше не заикаться. Но сегодня я решил наплевать на здешние порядки. Просто был не в настроении, причем не по своей вине.
Дробь повторилась, в этот момент я закурил.
- Молодой человек, Джанна торопится, давайте быстрее выясним, почему ее присутствие необходимо и приступим к делу. Вы ведь пришли сюда именно за этим, а не выкурить тут сигарету.
Под конец фразы голос его стал язвительным. Я по-прежнему не реагировал. Я думал - отказаться или нет. Присутствие непонятной женщины настораживало. Что им еще нужно? Но отрицательный вариант меня не устраивал, слишком многое зависело от того, что произойдет сегодня здесь, в этом доме. От этого зависела моя жизнь, все мое будущее существование в этом (или другом?) мире. Я осторожно положил сигарету на подлокотник кресла. Надо решать и решать быстро. Я решился...
- Хорошо, валяйте, только покороче.
Я явно взял неверный тон, потому, что старик ухмыльнулся и вдруг спросил: "Вы ведь работали в отделе "С", почему вас перевели в команду "Z"?
Я невольно вздрогнул.
- Не советую вам произносить вслух название этой команды, даже мысленно не советую его произносить, Хоффман. И вообще, почему вы лезете не в свое дело? К вам я обратился, чтобы вы поставили блок, и все. Оставьте свои глупые вопросы при себе. вы понимаете, что с вами могут сделать наши друзья из "Ahnenerbe"? Перемещения в структуре этой организации - не вашего ума дело, Хоффман. Забудьте свой вопрос. Я не собираюсь...
- Это не мой вопрос, Аксель, это вопрос Джанны. - Старик раздраженно перебил мой монолог, а я ведь многое хотел ему сказать.
- Меня не интересует ваша женщина, Хоффман. Если вы утверждаете, что не можете справиться без нее, хорошо, работайте вместе, но не путайтесь под ногами Хайнца.
Хоффман тут же отреагировал: - А, это новый начальник вашего бывшего отдела. Отдела "С"... Отлично, я начинаю понимать... вы были связаны с разработками по теме "Валькирия"?
- Не лезьте в "Ahnenerbe", старый болван, они вас сомнут. Вы не представляете, что это за тема. Вы - отработанный пар, списанный за ненадобностью лет десять назад. Вас выкинули из команды. Забудьте обо всем и я уйду. вы не представляете, как все сейчас изменилось, Хоффман.
- Я повторяю, меня это не интересует. - Он выделил слово "меня". - Это интересует Джанну. И, между прочим, я помогаю вам именно потому, что меня, как вы изволили выразиться, выкинули из команды "Z" восемь лет назад, хотя я мог долго, еще очень долго работать. Ведь я решил, вернее, почти решил проблему, которая так интересует Хайнца и вас. Так, что прошу ответить на мой вопрос и приступим.
- Вы решили проблему, которая интересует Хайнца и меня? Но это же невозможно, они работают не первый год, три лаборатории... И они не могут...
- Неверная информация, Аксель, они могут. И не без моей помощи. Старик странно прищурился. - Тема "Валькирия" близка к завершению. Именно поэтому она здесь. - Хоффман кивнул в сторону женщины, неслышно появившейся на пороге.
- Видите ли, herr Аксель, меня интересует, почему вас перевели из отдела "С". Поверьте, мне действительно необходимо это знать.
Голос у нее был хриплый, но красивый, с приятыми обертонами. До этого разговор шел на полутонах, эта же фраза бала сказана громко, в полный голос. Я невольно вздрогнул..."

В этот момент карандаш сломался. Алекс отбросил тетрадь на диван и встал. Закурил и подошел к телефону. Сегодня всех необходимо послать куда-нибудь подальше. Вайцеховскому должен придти песец. Для этого нужно отдохнуть и хорошо все продумать.
Алекс решительно набрал номер Оленьки.
Он и не подозревал, что СИЛЫ уже включили отсчет.

Дрожащими руками Резников набивал волшебную папиросу. Трава не подчинялась, так и норовила просыпаться с потной ладони. Димочка уже испортил пять папиросных гильз и устало матерился. Вовсю наяривала группа "Юту", щели в дверях были заткнуты старыми, пришедшими в негодность штанами, что служило определенной мерой безопасности от соседей, которых Резников панически боялся. Собственно говоря, если бы кто-либо из них был дома, то музыку бы он сделал гораздо тише, а тряпок в щели напихал бы больше. Его, курящего только марихуану, постоянно преследовал страх, что люди могут это унюхать, отсюда и тряпки в щелях и форточка, открытая круглосуточно в любое время года. Причем он не понимал, что это напрасные страхи, как и не понимал и того, что его одежда давным-давно пропиталась стойким сладковатым запахом конопли.
"Нет, береженого бог бережет", - постоянно повторял он про себя, нежно двумя пальцами поглаживая гильзу. Наконец-то шала легла так как нужно и косяк теперь можно было легко утрамбовать, что Димочка и принялся делать, размеренно постукивая гильзой по колену и одновременно массируя траву в папиросе. "Пятку наконец-то нормальную удалось сделать, теперь все идет как надо, ничего не сыпется, ничего не рвется. Неужели я сейчас буду курить?" - задал сам в предвкушении иной Реальности Димочка. Во кайф. Можно забыть и того любовника в собственных Димочкиных трусах, и ревущую жену, застигнутую на месте преступления. И все было бы хорошо, не полезь Резников драться. В итоге дело кончилось красивым фонарем, который долго не желал исчезать, невзирая на многочисленные примочки, и ушедшей, невзирая на мольбы и скандалы, от него женой.
Собственно, Резникова в этом доме волновала не столько жена, сколько дочка, которую он любил до беспамятства. Жену он тоже любил, но, поскольку, цинично изменяя ей сам, Димочка убедился в том, что если жена исчезнет, растворится в форточке, вот точно так же как и сизый клуб дыма, выпущенного им в глубоком раздумье, то без секса он не останется. Резников был не просто красивым, он был красивым до неприличия. Правда, почти все бабы, из тех, кто западал на эту красоту, вскоре убеждались, что в голове у него только ебля и все. Но, блин, он же любил свою жену, как он мог спать с ними постоянно. Так, трахнул раз и перевел в разряд одноночниц. При всем при этом он был ревнив, и получил громадный фингал именно потому, что жена, которой осточертели все эти одноразовые измены, сама решила назло Резникову завести любовника, да еще все ему в постели и выложила: и бабник, и марихуану курит, и работать не хочет. Вот из-за всего этого денег и не хватает. Мужик оказался понятливый, и когда Резников попер на него с кулаками, не стал заглаживать конфликт, а просто, по-рабочему засветил Димочке под глаз. Потом оделся и ушел. Причем ушел в Димочкиных трусах.
Долго еще Резников припоминал эти трусы, из-за которых рухнула его семейная жизнь. Когда ушла жена, заявив, что это насовсем и окончательно, то Резников плюнул бы на все, ушел с работы и подался в рок-музыку, которую он безумно любил. А поскольку он был паренек не без способностей, то легко овладел бас-гитарой, и, пока не скурился, был неплохим басистом. Играть с ним было одно удовольствие, но опять же, музыка тоже требует дисциплины, как воли, так и чувств.
Бахметьев не раз делал ему замечания, типа того, что ты, дескать, куришь многовато. На что Димочка постоянно отвечал: "Да я просто прикурился. Меня не вставляет". Бахметьев был и сам не дурак курнуть, поэтому прекрасно понимал душевно-наркотические муки Резникова. Неожиданно ему послышался звук звонка.
"Может, глючит?" - подумал он, продолжая тянуть сладкий дым, уносящий его в то прошлое, то в будущее. Звонок повторился.
"Нет, блядь, не глюк". Резников с сожалением выкинул недокуренный косячище и, осторожно открыв двери в коридор, прислушался. Никого из соседей дома не наблюдалось, так что придется открывать ему.
Резников зажмурился, помотал головой, для того, чтобы вернуться в реальность. Когда предметы приняли свои естественные очертания, он открыл дверь. На пороге стояла Оленька Федорчук. Димочка от злости едва не захлопнул дверь, ему стало жаль, ведь почти весь косяк просто так улетучился в форточку.
- Дима, у тебя канистра есть?
- Тебе ацетон, что ли нужен?
- Нет, мне пиво надо купить.
- Вообще-то в ней ацетон. Не знаю...
- А если просто перелить?
- Не пори хуйню. Если перелить, то тогда пиво будет пахнуть ацетоном.
- А банка есть?
- Трехлитровая есть. Но одна.
- И у меня одна. Пойдем за пивом, а? Только мне еще домой нужно, давай через час.
Оленька жалобно взглянула на Резникова, и он сдался.

"Какая же мерзкая гадина этот Перов, - Оленька со злостью кинула в раковину грязную тряпку, - Так и не позвонил... Или Котова ему ничего не передавала? С нее станется".
Оленька оперлась на мойку и загрустила. Она очень хотела услышать голос Перова. До дрожи в коленках. Однако Перов не позвонил ни на следующий после свидания с Ритой день, как надеялась Оленька, ни в следующие дни. Неделя казалась длинной и нудной. Мамаша пилила Оленьку за разгильдяйство, папаша просто не замечал. Сегодня наконец они умотали на дачу.
Дача была хорошая, кирпичная. В принципе, там можно было жить круглый год. Родители частенько оставляли Оленьку одну, хотя и подозревали, что в их отсутствие в квартире творится нечто непотребное. Но только подозревали. Никогда им не удавалось поймать Оленьку с поличным. Естественно, им не нравились Оленькины друзья. Волосатые, грязные, увешанные яркими бусами, увлекающиеся непонятным роком. Однако к приезду родителей в доме всегда был порядок. Оленька старалась.
"Нет, все-таки Перов гадина. Настоящая гадина. Мог бы выкроить пять минут и позвонить. Ничего с ним не случилось бы, а девушке приятно". Оленька вышла из задумчивости, выжала тряпку и принялась тереть и без того чистую раковину. Почти все было готово к приходу гостей. Оленьке просто нечего было делать. Хотелось занять руки и отвлечься от мрачных мыслей о притягательном кандидате наук, пусть и слегка с прибабахом.
"Ну, я ему покажу сегодня", - что Оленька хотела показать Перову, она сама с трудом представляла. Устраивать прогон нисколько не входило в ее планы. Перов очень чутко к этому относился. Не любил скандальных женщин. Оленька об этом знала.
Перов, разумеется, не забыл об Оленькиной просьбе. Просто решил вежливо проигнорировать. Если бы она спросила об этом, то он просто бы сказал, что ее просьба совершенно выскочила у него из головы.
"Дела, дела. Домашнее хозяйство, обратные задачи. Ну, ты, Оленька, умная, понимаешь..."
Оленька ничего не хотела понимать. Ей хотелось общаться с Перовым как можно чаще. Особенно ей хотелось дразнить его своим невинным видом. Она считала, что это круто - появиться в каком-нибудь смелом наряде и невинно строить глазки, маяча на глазах у Сергея. Ей казалось, что он буквально млеет от счастья свободно созерцать такую знойную даму.
Оленька бросила тряпку и скуксилась. Ей стало скучно. Скорей бы уже пришли долгожданные гости. Вот тогда-то она оторвется, послушает свежие сплетни, увидит Перова, поразит его своей новой юбкой. Она задумалась, что ей одеть к пресловутой новой шикарной юбке - белую блузку или легкий черный свитер. Потом решила, что свитер лучше. "Холодно, батареи уже не топят, а на улице снег лежит. Свитер - это хорошо. Строго. И со вкусом". Она взглянула на часы. До прихода гостей оставалось еще два часа. Оленька подумала и пошла переодеваться.
Ритуал переодевания на время отвлек ее от тяжелых мыслей. Но все кончается. Она натянула свитер, погладила выпуклую грудь. "Я хороша... Он будет рад".
В одежде Оленька выглядела гораздо лучше чем без. Она и сама знала об этом. Не зря все же часами рассматривала себя в ванной в зеркало. "Ну и что. Зато я достанусь ему девственницей. Это тоже кое-что значит. А ноги у меня не кривые и спина не горбатая. И выбирать ему не из чего. Одна я осталась. Никуда, гадина, не денется..." Она посмотрела на часы и закурила.
Время медленно потекло вместе с сигаретным дымом куда-то верх.
Оленька прищурила глаза. В голове ее рождался план. План, как затащить Перова в постель. Ничего определенного, одни контуры. Коленки ее задрожали, она бросила сигарету и засмеялась.
Зазвенел телефон.
Оленька вздрогнула, бросилась к нему со всех ног. Звонил Алекс. Сообщил, что они выходят и скоро будут, поинтересовался - на месте ли Тюза. Оленька сдавленно ответила: "Нет еще", - и замолчала. Алекс тоже молчал. Трубка шипела, щелкала. Оленька осторожно положила ее на рычаг. Голос Алекса ей не понравился. Напряженный, резкий. Оленька задумалась, а получится ли прием так, как она задумывала. Она была добрая девушка и хотела, что бы всем было хорошо. Но сегодня, наверное, хорошо не будет, во всяком случае, будет хорошо не всем. Оленька подумала еще немного и пришла к выводу, что заранее обламывать себя не стоит. Пусть все идет как идет, а там видно будет. Может быть, ей показалось. Главное, что они скоро будут.
Она прошлась по комнате, быстро повернулась вокруг собственной оси. Юбка широко распласталась в воздухе, оплела ноги.
"Я сегодня хороша. Перов удивится". - Оленьку несло. Она никак не могла остановиться и подумать о чем-нибудь другом. Ей хотелось сегодня отдаться этой противной мерзкой гадине, которая за неделю так и не позвонила. Перов крепко впечатался в ее мозги. Она закурила и села в кресло. Расслабилась, обмякла в его теплой глубине.
"Нет, сегодня ничего не получится, слишком много народу - Алекс, Котова, любопытный Тюза. Может быть, после сейшена?"
Оленька давно была в курсе переговоров Алекса со Степаном Багровым.
"Двадцать девятое апреля. Подходящий день, чтобы стать женщиной. Очень подходящий. Я поймаю его на концерте, обольщу, мы купим вина... Я буду во всем белом... Принцесса в белом и верный принц. Как романтично! Потом..."
Оленька не успела додумать, что будет потом. Прозвенел дверной звонок.
Она открыла двери. В дверном проеме возник Тюза.

Пока Оленька звонила Котовой, Перов уединился с Бодровой в ванной. Нет, в этом не было ничего криминального, просто им надо было обсудить некие вопросы. Димочка тем временем расположился на диване и временами вздыхал. Ему ужасно хотелось покурить, но Оленька предупредила, чтобы такого криминала у нее в квартире не было. "Ну, нет так нет", - вздыхал Резников, ощупывая в кармане заветный коробок, словно вся магическая сила марихуаны, в нем содержащаяся, могла перейти в его измученный проблемами мозг. Вздохнув, он поднялся и пошел на кухню, где в холодильнике остывало пиво.
"Нельзя курить, так пивка хлопну, это-то ведь не криминал. А вот что будет, если Перов поговорит с Бодровой, и что будет, если они договорятся?" - это была очень острая и насущная мысль. Резникову было известно, что Перов бредит неким психоделическим экспериментом, который тот назвал "Люки сознания". Однако, по мысли экспериментатора, для достижения положительного эффекта участников должно быть гораздо больше нежели, чем сейчас. "Наверняка какое-нибудь адское зелье предложит. Если сидиокарб, то я не хочу, после таких колес крышку сносит так, что весь чердак продувает. Не зря Перов называл эти колеса провокативными."
По Сережкиной версии, эти таблетки предназначены для провоцирования имеющегося у больного бреда, то есть - его болезни. Для того, чтобы все симптомы всплыли на поверхность. Резников в это не верил. Ведь если даже здоровому человеку от них становится плохо, и он начинает молоть полную чушь и совершать какие-то параноидные поступки, то что можно ожидать от больных. Спровоцирует вот какой-нибудь ординатор чего-нибудь, и каюк, навеки в кайфе. И как врачи могли до этого додуматься?.. В глубине души Резников верил Перову, но разумом не мог понять, до какой меры духовного садизма могут дойти психиатры. В крейзе он не лежал и очень надеялся на то, что лежать там не будет. Дверь ванной хлопнула и появились довольные Перов и Бодрова. Димочка слегка струхнул. Видимо, они достигли в переговорах некоего консенсуса. Они и улыбались как-то плотоядно, что Резников их испугался.
- Ну что, кто еще будет принимать участие в нашем аттракционе? - громко спросил Перов и уселся рядом на табуретку с Димочкой.
- Ну, я, наверное, - обреченно сами собой отверзлись его уста.
- Необходимо собрать как можно больше народа.
- А хватит? - с сомнением спросила Юлька.
- Зная тебя, можно сказать, что не хватит, но мы тебя все проконтролируем, - серьезно сказал Перов.
- Это как? - удивилась Бодрова.
- А вот так, - засмеялся Резников. Его тащило еще с последнего косяка и иногда ему становилось смешно не в тему.
- Увидишь, - важно произнес Перов и похлопал Юльку по заду.
- Ты так, что ли, будешь контролировать, - сердито спросила Бодрова, наливая себе в Оленькин высокий бокал пива.
- Мальчики, - возникла Оленька Федорчук - Котова совершенно невозможная женщина.
- Возможная, возможная, - пробормотал Перов, а потом спросил, - Подожди-ка, ты что, Оленька, хочешь сказать, что ее сегодня не будет?
- Ну, она сказала, что у нее болит голова, и что сегодня, если она и приедет, то только через час.
- Но в нашем эксперименте она просто необходима, - твердо заявил Перов.
- Почему? - спросила Оленька.
- Ну, как я тебе могу объяснить, просто мне так кажется.
- Да ты спроси, дура, что за эксперимент-то, - занервничал Резников и сказал, - Оленька, не отсвечивай-ка ты на кухне, а иди звонить Вайцеховскому. Может быть, Вайцех поможет купировать этих экспериментаторов.
Оленька послушно слиняла с кухни, и Резников услышал, как она принялась накручивать телефонный диск. Димочке было не по себе, и он еще выпил с полбокала.
- А ништяк пиво, ничего.
- Слушай, а у тебя это с собой? - прошептала Бодрова Перову на ухо.
- У меня это всегда с собой.
- Везет же людям.
- Чего везет, - зацепился за их разговор Резников.
- Вот передо мной человек, у которого праздник всегда с собой, дай хоть посмотреть, - чуть не плача, заныла Бодрова.
- Все, ребята, Вайцеховский едет! - закричала из коридора Оленька.
- Ну, вот можно и пива вашего выпить, - важно сказал Перов.

Резников сидел у окна и угрюмо пил пиво. Участие в перовском эксперименте он не принимал, поэтому ему удалось выкурить пару косяков в форточку. Оленька не могла этому помешать, поскольку лежала в полном отрубе на кухне и, изредка, прижимаясь к Бахметьеву, бормотала: "Песик, какой милый хороший песик. Иди на ручки к мамочке".
Резников курил и с интересом наблюдал за Бахметьевым. Тот возник у Оленьки совершенно неожиданно. Просто Алекс, приехав и узнав о том, что здесь планируется, с ходу заявил, что участие в этом безобразии принимать не будет, если Оленька не вызывает Котову. Та долго упиралась, все спрашивая, будет ли там Аксентьева, и только личное обещание Алекса, что Аксентьеву к этой квартире и на пушечный выстрел не подпустят, помогло делу. Бахметьев долго молчал, прокручивая в голове какие-то свои варианты, затем сказал:
- Ладно, Алекс.
- Давай сверим часы, - сообщила Оленька обрадованному другу Риты точное время прибытия.
Надо отдать ему должное, он оказался точен. Возникнув на пороге, Толик деловито кивнул хозяйке и сразу же двинулся на кухню, словно знал Оленьку Федорчук по меньшей мере всю свою жизнь. Обрадованная Оленька - а радовалась она тому, что нервничающий Перов теперь абсолютно успокоился - сразу же спросила у Алекса:
- Так звонить Бахметьеву или нет?
- Вот женщины, совершенно необязательный народ, давай Баху скажем, зачем он нам тут нужен, ширнемся, потом и решим, нужна ли нам эта художница гребенки и ножниц.
На сообщение о том, что в этой квартире готовится эксперимент "Люки сознания", Бахметьев, против обыкновения, отреагировал спокойно и даже заинтересовался.
- Кто будет колоть? - в лоб задал он вопрос.
- Я, - ответила Бодрова и потерла руки. Наконец-то она станет свидетелем нравственного падения еще одного человека. Поскольку сидела на игле и колесах она настолько давно, что совершенно оставила мысль о том, что совсем этим можно завязать, то ей нравилось приобщить к веществам новичков. Ей было прекрасно известно, что Толик еще ни разу за всю свою жизнь ничего сильнее травы не пробовал.
- Почему это ты? - ревниво спросил Перов.
- Потому что у нас технократия! - сразу резко отреагировала Бодрова.
- Это еще как понимать, какая еще технократия?
- А такая, все машины в наших руках, - и Бодрова, гордо потрясая шприцем, двинула на кухню.
- Давайте, давайте, - ее уже жгло нетерпение.
- Кто первый?
Первым решил риснуть Тюза. Вышла небольшая заминка с определением дозы. Затем, когда Перов волевым решением обрек их на одинаковый объем препарата, Бодрова радостно сказала - Ну, Олежка, иди к доктору Юле.
Она и впрямь вдруг стала похожа на медсестру, которой нужно поставить больному простой антибиотик.
Алекс немного нервничал и, совершенно не желая колоться, приблизился к доктору Юле и тихо спросил: - Слушай, для чего все это?
- А ты этот вопрос лучше Перову задай. Он у нас психоаналитик.
- Ну, блин, а ты сама-то эту жидкость пробовала?
- Не бойся, ласты не склеишь, - грубо заявил Перов - Это необходимо с точки зрения вечности.
"Ебал я эту вечность, вдруг и впрямь копыта кину", - думал Алекс, пока Юлька с непонятным наслаждением на лице втыкала в Бахметьева иглу.
- Чего-то я ничего не чувствую, - сказал тот и побрел в комнату.
- Не все сразу, Толик, ты лучше поди, полежи.
Бахметьев послушно лег на пол и задумался о Аксентьевой, которая волновала его больше, нежели чем гипотетически смерть от передозировки.
Толик, милый, тебе тут удобно? - услыхал над собой он голос Оленьки и, открыв глаза, посмотрел вверх. Перед ним предстали ноги Оленьки Федорчук и ее белые трусы. "Вот, сучка, специально ведь мини-юбку нацепила, только кого она этими трусами хочет удивить?" - лениво подумал он и вдруг Оленькины трусы исчезли, как исчезла и сама Оленька.
Он успел услышать, как хозяйка квартиры произнесла:
- Нет, Сережа, я сама дам, не надо меня насиловать.
- Ну, не надо так не надо, подставляй плечо.
И на Бахметьева обрушился потолок.

Чего-то пивка маловато, а как ты Димочка считаешь, - наехал Алекс.
- Это все претензии к Бахметьеву. Он тут наворачивал перед вашим экспериментом.
- И как реакция на Юлькину инъекцию?
- Как, как, сам понимаешь, если эту клятую жидкость для абортов пробовал, - лениво протянул Резников.
- Что? - удивился Алекс.
- Ну что тебе как маленькому объяснять. Калипсол - это и есть жидкость для абортов. Уж не знаю, где Перов ее достал.
- Наверное, слишком хотел эксперимент над ними поставить.
- Он не только над вами, он еще и надо мною хотел.
- И как?
- Устоял, - гордо ответил Резников.
- Чего так? А как же миры?
- Я же тебе давно говорил, что у меня миры вот, - Димочка подкинул на ладони коробок с шалой. - И других миров мне не надо. А уж, что касается этих, которые под этой проклятой жидкостью появляются, тем более. Обхожусь марихуаной.
- Понятно, - протянул Алекс.
- Ничего тебе не понятно. После этого калипсола страшновато как-то жить. Все время кажется, что ты тогда умер.
- Как это, я умер? - поразился Вайцеховский.
- Да не ты, а я умер.
- То есть поставил дозу и того? Так, что ли?
- Ну, приблизительно так. Сам видел, как он накатывает.
- А у меня просто так потолок поехал.
- А я просто завернулся.
- Завернулся? - Алексу вдруг стало интересно.
- Ну, оказался ковром и завернулся, - ответствовал Резников, изучая коробок.
- В рулон?
- В рулон.
- А потом что?
- А потом я тебе не буду рассказывать.
- Почему?
- Это мое дело. Пусть этот сумасшедший Перов всем про свою корону Вселенной рассказывает, а я не хочу.
- Ладно, значит, хранишь ото всех в тайне, что там в твоем подсознании?
- Храню и тебе советую.
- А ведь я, Димка, действительно умер.
- Во-во. Просто у Перова теория такая, что эта жидкость дарит временную смерть.
- То есть? Он что, действительно так считает?
- Слушай, не хочу я на эту тему разговаривать. Давай лучше травы еще вдуем. А то я устал.
- Понятно, каждый устанет, наблюдая тут коллектив из палаты № 6.
- Это еще мягко сказано. Я бы поправил - из морга.
"Неужели все это выглядело действительно так мрачно? Что-то не верится", - подумал Алекс и отхлебнул из бокала. Холодное пиво плотным комком упало в желудок, и он сразу вспомнил позу, в которой вчера проснулся. Словно эмбрион в матке. "Нет, большего свинства Перов учинить не мог. По всему выходит, что Сережа тихо помешался, именно употребив эту прозрачную жидкость. Как там Димочка его цитировал?" "Жидкость, дарующая временную смерть". "Интересно, как же понимать тот глюк, который со мной приключился, ведь врагу же не пожелаешь". Вайцеховский сам не заметил, как произнес последнюю фразу вслух.
- Что, было так плохо.
- Хуже, Димочка, не бывает. Пожалуй, я пойду вздремну.
- Что, и Перова ждать не будешь?
- Не хочу присутствовать при разборе полетов.
- Во-во. Сережа первым делом как в себя придет, потребует подробного отчета ото всех.
- Зачем?
- Статистику, говорит, собирает. А по-моему, врет. Просто его тащит от того, что еще кто-то сошел с ума.
- В лобешник бы ему врезать.
- Сам виноват.
- В том-то и дело. - печально произнес Алекс и вдруг в коридоре зазвенел звонок.
-Это Котова!
- Димочка, ради Бога, скажи, какие у меня глаза? - очнулась Оленька.
- В смысле?
- Ну, могу я ей открыть двери или нет?
Резников, внимательно разглядывая глаза хозяйки, пробормотал.
- Хочешь совет, открывай, не бойся, только про эксперимент молчи. А если Перов насядет, то скажи, что ты просто умерла и ничего не помнишь.
- Думаешь, поможет?
- Мне помогло.
- Спасибо, - с облегчением проговорила Оленька и пошла открывать двери.

Мент зыркнул по присутствующим и без спроса сел в кресло.
- Нарушаем?
- Не поняла, - Оленька с неприязнью оглядывал мента. Ей не нравилось то, что она перепутал органы с Котовой и, не спрашивая "Кто", открыла дверь. Неосторожно поступила. Глупо.
- Был сигнал.
- Какой сигнал? - взвился Перов. Оленька незаметно сделала ему знак не высовываться.
Хотя в перестроечной прессе постоянно муссировались проблемы неприкосновенности жилища, но дальше слов о правах человека в Советском Союзе речь не шла. По крайней мере, любой представитель чего угодно, хоть ЖЭКа, мог нагло требовать проникновения на территорию квартиры и, как правило, проникал. Запуганная и к тому же обширенная Оленька ссориться с властями не желала. И вкрадчиво поинтересовалась:
- Как нарушаем, какой сигнал?
Мент недобро посмотрел на нее и открыл тоненькую папочку. Оленька снова ушла в отруб и иниициативу принял на себя почти нормальный Алекс
- Кто хозяин квартиры? - он оглядел всех, более всего останавливая свой острый взгляд на Алексе.
- Хозяин спит.
- Значит, буянили до утра, кричали, матерились, стучали по полу и под утро успокоились? - соизволил приоткрыть карты мент.
"Может, он ничего не знает, не знает, что тут происходил большой эксперимент по пгружению народа в наркотическое забытье?" - задумался Резников, единственный, кроме Алекса и Риты, не коловшийся гость. Остальные же все еще пребывали в суррогате нирваны, причем каждый на своем месте.
- Мы пиво пили, - произнес он, слабо надеясь на эту отговорку.
- Значит, так и запишем, дебош с распитием спиртных напитков.
"Сюрреализм какой-то, времени-то сколько, неужели утро уже, - Алекс тупо взглянул на мента и задал глупый вопрос.
- Почему дебош?
- Потому, - просто ответил мент. - Кто хозяин?
- Да спит хозяин.
- Тогда попрошу ваши фамилии. Так сказать, ху из ху.
Резников хихикнул. Особенно весело придется Оленьке, когда она окончательно очнется. Поскольку действие магического укола предугадать было трудно, все после обширки происходило спонтанно. Тюза неожиданно, как труп, упал на диван и часа три не подавал никаких признаков жизни, кроме того, что шептал изредка домогавшейся его общества вполне нормальной Бодровой: "Нет, нет, все посадочные места заняты". На что та раздраженно сказала: - "Ну и пиздуй на взлет один, козел". По мнению Резникова, Перов и Бодрова успели как-то по-быстрому обменяться на кухне уколами и каждый из них начал чудить по-своему. Бахметьев вот, к примеру, постоянно ударялся головой о паркет и орал одну и ту же фразу: "Это кайф. Дайте еще! Еще!"
Алекс умоляюще глядел на Перова. Если бы не трава в карманах, то он как-нибудь бы выдворил сейчас мента из квартиры, пока тот еще не начал составлять протокол, а то все могло кончиться очень печально. Башка после калипсола соображала туго, но Перов оказался на высоте.
- Послушайте, любезный, - услашав такое обращение, мент вздрогнул. - Дело в том, что к хозяйке квартиры в гости приехала подруга, которая давным-давно даже потеряла надежду сюда добраться - при этом Перов вытолкнул на середину комнаты Юльку.
- Ну и что - спокойно спросил мент, оторвавшись от папочки.
- А то, что мы на радостях не рассчитали и взяли пива немного больше. Вот один из нас и напился, а хозяйка приводила его в чувства, - устало начала врать Бодрова, но Перов ее перебил.
- Нет, я хочу сказать, что от всей этой эмоциональной встряски мы все, буквально, чуть не заболели - у него от страха начали трястись руки.
- Вы что, больны? - заинтересовался, глядя на Перовские трясущиеся пальцы, мент.
- Да, болезнью Блейера.
- Это не заразно, - встрепенулась Бодрова.
На кухне замычал Бахметьев.
Мент, уже мало чего понимая, встал, поправил воротник шинели и сказал, строго глядя на Перова:
- Ну, Блейера, не Блейера, но люстру соседям снизу придется возместить, - захлопнул папку отдал почему-то честь Бодровой и вышел.
- Нет, это конец. Абсурд полный.
- Сюрреализм, - согласился с Перовым Алекс. - Но хотел бы я знать, кто настучал.
Резников принялся набивать новый косяк.

Оленька никак не реагировала на внешние раздражители. Просто она вцепилась пальцами в кучерявую голову Бахметьева и время от времени продолжала бормотать: "Песик, какой хороший милый песик". Разбудить ее и привести в адекватное состояние представлялось проблематичным, но испарившийся мент навел на всех такого стрема, что Перов продолжал настаивать на том, чтобы посвятить всех в утренние перепетии.
- Вот пес ползучий, - легонько пнул он Бахметьева, - напился, устроил тут невесть что, мента накликал...
- Положим, мента накликал не он, а вы с Бодровой, - возразил Алекс.
- Это еще почему?
- А потому, дражайший Сергей, что я давно заметил, что все твои эксперименты заканчиваются именно так.
- Аттракцион этот имеешь в виду? - Перов удивленно воззрился на Алекса.
- Именно. Если бы не ваша идея с ширевом, мы бы просто попили бы пива и как ни в чем не бывало, разошлись бы по домам, ни в чем, заметим, не виновные и абсолютно незамеченные представителями властей, - встряла Рита.
Перов недовольно помотал головой и уставился на свои длинные аристократические пальцы, изучая демонстративно аристократические ногти.
"Вот блин, история, хорошо, что этот деятель вовремя мента сбил с мысли, сказал, что болен. Кстати, чем это он там болен, болезнь-то назвал уж больно какую-то экзотическую. Насмерть мента выкосил", - думал Алекс, внимательно разглядывая Перова, и выражение его лица, надо заметить, не очень Алексу нравилось. Видно было, что Перов недоволен. Алекс же прекрасно понимал, что надежды Перова на шикарный красочный калипсольный театр рухнули и теперь осталось только легкое физическое недомогание и тяжелое неудовольствие от неудовлетворенной потребности выебнуться перед теми, кто этот вонючий калипсол и не нюхал раньше. "Блядь, подловатый все же Сережа человек. Вот так и бывает, живешь, живешь, считаешь человека другом, водку с ним иногда пьешь, разговоры за жизнь ведешь, жалуешься даже иногда, а потом раз - и все, выясняется, что в этом человеке скрыты некоторые недостатки, причем такие, что иметь друга хотелось бы без оных. Херово все, мент, Вайцеховский скоро явится, а может быть, мент появился именно потому, что Олежек сюда припрется". Нелогично, как-то вдруг, посетила его совершенно бредовая мысль. Он решил до конца испытать Перова и поделился с ним именно этой, пришедшей ему в голову парадоксальной херней. Алексу было интересно, как Перов отреагирует на это.
Перов отреагировал так, как и ожидалось. Он начал нести какую-то околесицу про то, что подвергнутые наркотическому воздействию особи, именно так он и выразился - особи, а не люди, обладают свойством индуцировать на других свое состояние, и монголоид скорее всего, каким-то внутренним чутьем понял, что сюда, к Оленьке сегодня вечером приходить не стоит, хотя и звали, а мент возник опять же не случайно, Бахметьев, падая и матерясь, вывел из себя Оленькиных соседей снизу, а заодно уж и люстру их обрушил. Но в этом ни Бодрова, ни Перов не виноваты, а виноват Вайцеховский, которого так хорошо знает и чувствует Котова, плюс Бахметьев, не знавший, что с алкоголем калипсол производит убойное действие, а
также строители дома, вбившие халтурный крюк в потолок соседей.
Внешне все в этом построении, совершенно абсурдном, было логично, и Алекс возражать не стал. Он просто пошел на кухню, отодвинул тела, так и лежавшие, тесно прижавшись друг к другу. Оленька, кстати перестала бормотать, и теперь мирно сопела. "Интересно, что ей там привиделось, какой песик?" - раздумывал Алекс, открывая холодильник и извлекая изрядно опустевшую канистру. По всему выходило, что пиво употребляли только Резников и Бахметьев, но затем одного остановил пол либо Оленька, а другого - коробок с заключенными в нем загадочными персональными мирами. Алекс налил пиво и начал пить. На душе было и легко, и мерзко. Двояко. Легко от того, что ему казалось, что посредством марихуаны он освободился от чего-то такого, что давно внутренне его беспокоило. "Абортировал все-таки свое подсознание", - размышлял он, глотая холодную коричневую жидкость, и мерзко от того, что теперь все эти люди, в присутствии которых он употребил траву, знали об этом и ничего такого, что могло устранить с души эту мерзопакость, в мире больше не было. Не было потому, что сюда явится Вайцеховский. Если бы он не был здесь, то кто знает, может быть, он как и Резников не отказался бы от медицинского наркотического суррогата, потреблял бы пиво.
Алекс допил пиво и пошел в комнату, где нагло улегся на широкий диван, покрывало с которого закрывало застывших в своем безумии двух человеческих эмбрионов на кухне. Улегся и принялся думать о романе Вайцеховского и его персонажах. Что-то зашевелилось в голове такое, от чего сделалось жутко и он подумал, что надо бы записать это для памяти, но махнул рукой и, перевернувшись на живот, заснул. И ничего ему не снилось.

Утро было тяжелым. Слова распадались на буквы, те, в свою очередь, на отдельные звуки. Перемешивались в сплошную кашу, перетасовывались и складывались в новые бредовые, непонятные Вайцеховскому словосочетания. Голова была наполнена гудением новых слов. Олег обреченно смотрел в окно. Начинался новый промозглый день. Вайцеховский чувствовал себя не очень хорошо, сказывалась бессонная ночь. Голова распухла, в затылок впивались острые ледяные иглы, череп, казалось, вот-вот разорвется от переполнявших его звуков и образов. "Это все от колес, зря я вчера нажрался". Вайцеховский почесал затылок и направился на кухню. Начинался новый день и, какой бы он ни был, надо быть в форме. "Чего расклеиваться, не в первый раз ебаные колеса жрем".
Он налил себе чашку растворимого кофе, разбавив его теплой водой, не хватило терпения дождаться, пока вскипит, и закурил. "Похоже, с колесами надо вязать. Тут недалеко и до Перова. Запросто можно спятить.
"Ти-и-ияпси", - эхом отозвалось в изнуренном бессонницей мозгу.
"Во, японщина катит", - ухмыльнулся он.
Острые иглы, буравящие затылок, постепенно тупели. "Отход", - заключил Вайцеховский. - "Да, сначала приходит Кирилл, а затем Пахом," думал он, попивая кофе. "Ничего, еще пара чашечек - и я в норме. Похмелье как рукой снимет". У него был богатый опыт снятия отходов. "Дисбаланс... Ничего, мы его устраним..." Похоже, Вайцеховский действительно обретал свою обычную форму. Слова перестали разваливаться на отдельные звуки. Мир обретал прежнюю устойчивость. "Ничего, мы еще повоюем", - обрадовался Олег и, раздумав больше пить кофе, затушил сигарету в чашке. "Свинья я," - довольно подумал он. Жизнь входила в привычную колею.
Вайцеховский врубил Фриппа. "Talk by talk...." - застонал Адриан Белью. Вайцеховский потянулся и засмеялся. Жизнь прекрасна. Двумя секундами позже он уже был с этим не согласен.
Резкая тошнота подступила к горлу. Он метнулся в туалет, но не успел. Его вывернуло на пол. Желто-коричневая жидкость растеклась по линолеуму. "С желчью", - обреченно всхлипнул Вайцеховский. В затылок снова вонзились холодные иглы. "Я, наверное, скоро сдохну", - тоскливо подумал он и побрел в ванную за тряпкой. "Привет всему. И с чего бы это меня тошнило? Вроде, не сильно-то и обожрался вчера. Нет, с "известью" пора кончать. До добра это не доведет. Это ж надо, с утра обблеваться".
Он осторожно, стараясь не запачкать руки, убрал рыготину и задумался. В принципе, ему было над чем подумать. Сильно хотелось курить. "Не буду", - тошнота не проходила. Иглы впивались в затылочную кость, старались добраться до самого мозга. "Вот тебе, бабушка, и вся альтернатива", - покопавшись в вещах, он нашел заветный пузырек с "известкой". Внимательно оглядел его со всех сторон, взвесил на ладони потом решительно двинулся в сторону туалета. "Медикаментов груды мы в унитаз, кто не дурак..." - промурлыкал он и высыпал колеса в разинутую пасть унитаза.
"Я говорю наркотикам - нет!" Тошнота не отступала. Такой знакомый привычный ритуал избавления от таблеток ничего не дал. Даже стало еще хуже. "Если меня еще раз вырвет - выкину траву. Туда же..." Тошнота, вроде, прекратилась. "Напугал, напугал", - обрадовался он и дернул за цепочку. Унитаз, довольно урча, принял жертву. Вайцеховский почесал бровь. "Вот так-то лучше, будешь знать, как меня тошнить". Унитаз умолк.
Вайцеховский прошел в комнату, вырубил магнитофон и сел на софу, обхватив голову руками. "И ведь это не в первый раз", - ворочалась в голове мысль. - "С наркотиками надо кончать". "Чать-ко-о-о", - немедленно отозвалось эхо. "А это - китайщина", - Вайцеховский медленно поднял голову.
Очертания предметов приобрели необыкновенную четкость. Комната выглядела словно бредовое произведение сумасшедшего гиперреалиста. Контуры мебели, рисунок обоев - все, буквально все резко выделялось, бросалось в глаза. Острые грани и углы тыкались в роговицу своей завершенностью. Олег закрыл глаза и слегка помассировал веки. Открыл. От мебели и стен исходило золотистое сияние. "Глюк", - подумал он и снова закрыл глаза.
Когда он открыл их, сияние стало еще сильнее. По телу прокатилась легкая теплая волна. Он почувствовал сильную боль в районе солнечного сплетения, словно туда ткнули ножом. Лоб постепенно онемел и, казалось, вспучивался. Как будто что-то пыталось пробиться изнутри головы наружу. "Третий глаз растет", - хотел было пошутить Вайцеховский, но тут ему стало не до шуток. Яйца его похолодели и сжались в комок. Их страшно ломило. "Еще этого не хватало", - Вайцеховский страшно боялся оказаться импотентом. Ладони непрерывно потели, он просто заебался вытирать их о джинсы. В углу комнаты постепенно сгущалась тень.
"Пауки", - неожиданно возникла в его многострадальной голове мысль, - "пауки в банке. Они жрут друг друга. Жрут. Сожрут и меня. Попал я в переплет..."
Он почувствовал, как его кожи касается что-то мокрое и липкое. Вайцеховский дернул плечами и выпрямился. Темнота в углу сгущалась. "Это не глюки. Не похоже это на глюки. Я не спятил". - Мысль была яркой и четкой. Но нисколько не утешала. "Если это не глюки, то что же это такое?" - встал в полный рост вопрос. Мозг его напряженно работал, стараясь подобрать разумное объяснение происходящему. Но опять же, ничего хорошего из этого не вышло. Сердце его затрепеталось, задергалось, левая рука онемела. Правый висок взломала дикая боль. Вайцеховский ощутил, как по его щеке поплыло влажное и липкое. Похожее на кровь. "Так умер Руди Гесс," - мысль возникла и пропала. "Я спятил. На этот раз окончательно. Пора в дурку." Он нервно ломал спички, пытаясь прикурить мятую сигарету. Тщетно. "Закон подлости", - спички выскакивали из дрожащих пальцев, ломались, обжигали руки.
Темнота в углу сгущалась. "Это не мои мысли, это не мои мысли", ужас тонкой мокрой паутиной обвил его члены. "Это кто-то сводит меня с ума. Хочет, чтоб я сдох. Сдох, как проклятый пес. Кто-то... Что-то..." Вайцеховский, наконец, прикурил. Сигарета была горькой, во рту отдавало желчью. Он молча смотрел на сгущающуюся в углу тень, походившую на лужу черной сметаны. Та пульсировала, внутри мерцали яркие блестки. "Параша, - подумал Вайцеховский. - Ты меня не достанешь!" И с силой бросил недокуренную сигарету прямо в угол. Черная сметана брызгами разлетелась по квартире. Вайцеховский упал на пол, треснувшись головой о батарею парового отопления. Наступила темнота.
Пришел в себя он на Коммунальном мосту. "Как я сюда попал? Ничего не помню..." Он был в одном свитере и джинсах, без куртки. Кроссовки промокли насквозь. "Вряд ли я левитировал. Просто шел. Но почему я ничего не помню?" Он погладил вздувшийся на затылке желвак. "Вот тебе и третий глаз, друг любезный", - едко подумал он и посмотрел вниз, на серую ртуть воды. "Шагнуть туда и нет проблем..." "Сделайся, сделайся," - взорвался в голове хор. "Ты наш, сделайся вниз!"
"Холодно," - Вайцеховский помотал головой. "Кто бы вы, черти, не были, вам меня не достать. Не дамся".
"Ну и штучка, ну и штучка, - пел тонкий голосок, - сделайся, сделайся. А то сделаем!"
Вайцеховский осторожно оглянулся. Беременные людьми автобусы медленно ползли по мосту. Громыхали трамваи. "Дурак я, чего тут стоять, идти надо. Хоть куда, но идти. Двигаться".
"Сделайся, сделайся сам, лучше будет".
Вайцеховский еще раз взглянул вниз и неожиданно увидел знакомую черную тень. Черная сметана мягко колыхалась в серых водах. "Ебаный паук. Достал меня", - разозлился Вайцеховский и плюнул прямо в центр пятна. После злополучной сигареты в квартире это было, по меньшей мере, неосторожно, но он настолько разозлился, что уже не мог себя контролировать. Не соображал, что делает.
Ничего не случилось, только "паук" стал больше. "Жиреет на моей кровушке", - не мог успокоиться Вайцеховский. До него еще не дошла вся серьезность происходящего. "Автопилот - это не случайно. Где я бродил? Что делал? Тут какая-то закономерность..."
"Сделайся, сделайся, все узнаешь!"
"Кто же это - они. Хотят, что бы я сделался. Это значит - вниз, и все, с приветом. Это навсегда. Суицид... Черт, долго это будет еще продолжаться?" - Он осторожно отошел от перил и повернулся, намереваясь направиться в центр города. Ему в голову пришла одна мысль.
"Рита, Рита, Маргарита", - пропел засевший в мозгах голосок. Он действительно подумал о Рите. - "Ты наш, ты наш. Наш!" Не отдавая себе отчета, Вайцеховский двинулся назад, к перилам. "Вниз и все..." - билась в голове мысль, перекрывая истошные вопли противного голоска. "Вниз и нет проблем. Да какие у меня проблемы?" - спохватился он и отпрянул от края.
"А Рита-Маргарита?" - не успокаивался голосок.
"А что - Рита? Рита - это не любовь. Рита - это так, морок. Вот только повидаю ее в последний раз, скажу ей: "Дура, не знаешь, чего лишилась" и займусь вами, пауки ебаные."
Вечер наступил неожиданно. Солнце садилось.
Вайцеховский погрузился в свои бегающие, как тараканы, мысли. Ноги сами несли его к Оленьке Федорчук. Рука сжимала в кармане пузырек от "известки", словно талисман. Грязный снег лип к ногам, но Вайцеховский целеустремленно шел, не обращая внимания ни на грязь, ни на лужи. Он знал, что теперь ему следует делать.

Оленька пребывала в ванне. Теплая вода приятно успокаивала и давала столь редкую возможность побыть в одиночестве. Для кайфа все было приготовлено: и сигареты, и спички. Под пепельницу она приспособила старую мыльницу. Ничего с ней не станется. Мамочка может быть спокойна. Итак, Оленька Федорчук лежала в ванной, курила и размышляла.
Процесс размышления был вообще-то ей не свойственным, поэтому сопровождался всевозможными осложнениями. Самым главным было то, что образованный Перов назвал бы рефлексией. Она боялась, причем до жути, что вчера на тусовке натворила что-то чудовищное. Однако отошедшая на кухне от калипсольного дурмана, она почувствовала себя сильной, бодрой и даже красивой. Ничего из того, что ей виделось в те моменты, когда она терзала шевелюру Бахметьева, она не помнила. Перов же, обломанный в доску непонятной шуткой Бахметьева относительно представителя всесильных органов внутренних дел, никаких поползновений выяснить, что же за глюки притаились на дне Оленькиного сознания, не предпринимал.
Вместо этого он начал заумнейшую беседу о панках. Причем провел некую черту между, так сказать, буржуинскими панками и нашими, отечественными. Оленька ничего в этом не понимала и понимать вообще не хотела. Ей было достаточно того, что она ловит кайф на концертах различных рок-групп и от прослушивания редких пленок, неизвестными путями прибывавшими в Энск. Особенно ей нравился один альбом "Аквариума", название которого, естественно, в ее памяти не отложилось. А если положить руку на сердце, то нравился ей этот альбом из-за того, что голос БГ вызывал в ней внутренний трепет и желание немедлено идти и делать добро. Причем она с усилием боролась с желанием схватить первого попавшегося слушателя, сидевшего рядом с ней, и не начать говорить. Говорить о бесконечности добра, заключенного в старенькой затертой пленке, прошедшей через, Бог знает сколько рук. Да, Борис Борисович ей определенно нравился.
Оленька стряхнула пепел в мокрую мыльницу и усмехнулась. К сожалению, когда она пришла в себя, и вопрос с ментом был решен, причем надо было отметить, решен кардинально опять тем же самым Бахметьевым. Решен же он был следующим образом. Если мент заявится на следующей неделе, то все могут быть спокойны. Разумеется, кроме Оленькиных мамочки и папочки. А если мент не придет, то можно считать, что это была просто остаточная иллюминация, как говорится, наведенка. При этих словах Бахметьев со значением взглянул на Резникова. Резников где-то краем уха слышал о подобных случаях и нервно заерзал. Для него дело пахло керосином, ибо вполне возможно, что приходивший мент теперь будет сопровождать его постоянно, особенно в те моменты, когда соберется большая компания, решившая расслабиться. И на его появление уже не могло повлиять то, что ребятки в компании спокойно расслаблялись вульгарным алкоголем. Бахметьев просто и без обиняков намекнул, что мент стал частью Димочкиного мира, и теперь всегда будет появляться, словно чертик из коробочки, едва Резников задумает открыть свой спичечный коробок и забить волшебную папиросу. Димочка и верил, и не верил. Конечно, ему не хотелось, чтобы мент был настоящий, тогда пострадала бы Оленька, вернее, не она сама, а ее родители. Оленька вспомнила выражение Резниковского лица и хихикнула.
Пепел упал в воду, и Оленька пробормотала еле слышно: - "Вот жопа". Вообще-то, ее лежание в ванне не несло никакой функциональной нагрузки. Просто она хотела немного расслабиться и отдохнуть душой. Кроме того, лежа в тепле, приятнее вспоминать, как все, закусив бутербродиками и выпив пива, начали спорить о роли рок-музыки в жизни совковых обитателей.
Задавал тон Перов.
- Я думаю, что Пугачева и ее столь высокая популярность - это просто поздний климакс.
- Климакс эстрады, - пробормотал Димочка.
- Именно.
- А что ты скажешь об Аллегровой? - ехидно взглянула на него Котова.
- А Аллегрова - это ранний климакс. Не дошла баба до кондиции. Поэтому и популярности ей не видать.
- Ну, так рассуждая, можно все перевести в тему половозрелости и неполовозрелости.
- Точно! - оживился Бахметьев. - Вот группа "Ласковый май" - это же явный пубертат.
- Сережа, что такое пубертат? - нежно спросила Оленька у Перова, но тот просто зыркнул на нее глазами, и она сникла. Она мешала Перову думать.
- А вообще я думаю, что если хорошенечко покопаться в нашей эстраде, то можно и гомосексуализм обнаружить, как это не странно, - похохатывал Бахметьев.
- Фу, гомики, не хочу.
- Оленька, да тебя никто и не спрашивает. По телевизору показывают всяких педрил, а ты смотришь, и деваться тебе просто некуда.
- Почему, я вот скоро на концерт Летова пойду.
- Ну, Летов - это вообще.
- Да, "Гражданская оборона" - это ва-ще-е, - глубокомысленно произнес Перов.
- Да и эксперименты они ставят. Вот недавно бас-гитару через фузз пропустил.
Перов услышал это и захохотал.
- А Летова при этом профузный понос не прохватил?
- Фи, - Оленька дернула плечом и вспомнила, наконец, скрылась в ванной.
Летов был еще одним ее кумиром. На этот раз не музыкальным, а политическим. Вода начала остывать, и Оленька решительно добавила еще горячей. Ей пришла в голову одна идея. И с помощью этой идеи можно завоевать Перова.Бахметьев ткнулся в дверь ванной, но она оказалась закрытой.
- Там Оленька изволит принимать ванну, - прохрипела Бодрова.
- А как же пиво?
- А какое пиво? Которое ты выпил за всю ночь? Вот теперь сиди и жди, пока Оленька ванну освободит.
- Она там онанизмом занимается, - зло произнес Резников.
- Откуда такие сведения, - захихикала Бодрова.
- Ну, как же, у нее же до сих пор мужика нет, а тело требует.
- Димочка, вот что я тебе скажу, когда ты куришь траву, ты что испытываешь? - разозлилась Бодрова.
- Как что?
- Ну, кайф испытываешь?
- Ну, что-то вроде такого есть.
- А жена твоя где?
- Жена в Иркутске. И вообще, чего ты привязалась, ты и так все давно знаешь.
- Так вот, Резников - твои косяки мне сильно напоминают Оленькину ванну.
- Как, как?
- Ну как, - пояснила Бодрова, - в смысле онанизма.
- Ребята, главное, чтобы Аксентьевой здесь не было, - встрепенулся, услышав про ванну, Бахметьев.
- Откуда такая нелюбовь к нашей Аллочке?
- Оттуда, - мрачно произнес Бахметьев и пошел на улицу. - Если и там отлить не удастся, я, кажется, взорвусь...
- Ну, мир немного потеряет, - Юлька откровенно забавлялась ситуацией.
Резников нервничал и, желая успокоиться, принялся доставать Перова.
- Сергей, как ты думаешь, был мент или не было.
- Дима, я ему четко и ясно объяснил, чем я болел.
- Чем?
- Да и ты слышал, - болезнью Блейера.
- Ну и что?
- А то, что Толик твой гребаный прекрасно знает, что это другое название шизофрении, которой он как огня боится.
- Да?
- Ты заметил, что после этого мента как ветром сдуло? А все почему, а потому, что Бахметьев считает шизофрению болезнью опасной и очень заразной.
- Да я заметил, он, по-моему, всех подозревает, что мы все тут не в себе.
- Ну, тут он, конечно, был недалек от истины, но не бойся, больным он считает только меня.
Перов подумал, а потом добавил - а может быть, и тебя. Не знаю я, что у него в голове.
- Да он сам шиз.
- Не без этого. Демонстративная неприязнь к Аксентьевой, потом все время молчит.
- Ну, на репетициях-то он не молчит.
- Зато на всех тусовках, если не пыхнет, то сидит, смотрит в одну точку и молчит. Правда, потом может что-нибудь изречь.
- Изрекает он, замечу я тебе, всегда в тему.
Но кое-кому его изречения уже поперек горла встали, и Перов незаметным жестом, так, чтобы не видела Котова, указал на нее и на Алекса.
Алекс лежал на ковре, и, закрыв глаза, мерно дышал. Казалось, он спал. Но Рита в этом очень сомневалась. Она хорошо знала, что после монголоида, который кошмаром встал меж ними, Алекс уснуть не в состоянии.
"Медитирует, наверное", - подумала она, и ей стало его жалко. Однако житейская ситуация, в которой оказалась она сама, была настолько стремной, что жалеть кого-либо кроме себя значило просто тратить впустую душевную энергию. Она чувствовала, что надо как-то мириться с другом и тем напряжением, которое в последнее время часто возникало между ними.
Рита подошла к Алексу и сверху вниз взглянула на его лицо. Ресницы его дрогнули, и он открыл глаза. Улыбнулся и подмигнул. Молодец, не сильно расстраивается. А мог бы и сильно. Да и надо бы ему было расстроиться посильнее. Может быть, Рита и полюбила бы его тогда по-настоящему. А так, то, что между ними происходило, было обычным сексом, правда, со взаимной тягой, в отличие от секса с бывшим ее любовником, где тяга и влечение присутствовали только у одной стороны. Думать Котовой над проблемами не хотелось, и она предпочла спросить у Перова.
- Сергей, так как идет выполнение заказа?
- Какого еще заказа? - Перов сделал изумленные глаза.
- Не прикидывайся, не прикидывайся, ты прекрасно пишешь. Муслин ждет статью о Тюмени.
- О господи, Ритка, да я про нее совсем забыл. Я видимо, не смогу ее написать.
- Это еще почему? - удивилась Рита. По ее мнению, Перов мог написать все, что угодно, и хотя ей не все нравилось в его статьях, но, она отдавала ему должное, читались они всегда с интересом.
- Понимаешь, - Перов воздел вверх руки, - Надо мною довлеет сортир Аксентьевой.
- О, господи, да ты с точки зрения Фрейда, все рассмотри и все тип-топ, - решил помочь Резников.
- Димочка, твое дело здесь десятое, хотя я думал над этим вопросом. Но трудно.
- Трудно? - улыбнулась Котова.
- Да, несколько трудновато, слишком одиозные фигуры в этом будут замешаны.
- А ты не забывай, что это был панк-фестиваль и под этим углом все подай.
- Тогда, - Перов начал потирать руки, - еще у кого-нибудь профузный понос случится.
Алексу стало смешно, и он хмыкнул. И как оказалось, не зря. Из ванной комнаты с тюрбаном на голове и в халате выплыла Оленька.
- Ну, что мальчики, не очень скучали?
Перов поежился, но ничего не сказал.

- Да ну, видел я это параллельное кино. Фильм "Трактора". Трактор как сельскохозяйственная сексуальная машина для охуевшей трактористки. Что тут интересного. Фильм снимал человек явно с прибабахом. Или сексуально неудовлетворенный, или его не устраивает наша сельскохозяйственная техника.
Перов осторожно поднял стакан и внимательно оглядел его на свет. Удовлетворившись осмотром, глотнул.
- Не бойся, Сережа, пиво свежее, хорошее. - Тюза знал, что Перов боится, как бы ему не подсунули плохо вымытый стакан, а не озабочен качеством пива. В любом случае, нечего разглядывать стаканы на свет. Так делают только алкоголики. И Перов.
Тюза помолчал, думая, что ответить строгому критику и сказал: - Но ты не прав, старик. Параллельное кино - это вещь. Юхананов, братья Алейниковы... Это новый взгляд на мир.
- Да у них руки трясутся, как с перепоя. Камера же дергается так, что ничего разобрать невозможно. - Перов еще осторожно глотнул пивка.
- Это прием такой, технический.
- Да брось ты голову мне забивать. Нашел технический прием. Во Франции лет тридцать назад такое кино снимали. Сюжеты, конечно, другие. У нас тут с поправкой на совдеповскую реальность все мастерят. И похуже, чем на Западе. Перпендикулярное это кино, а не параллельное, вот что я тебе скажу.
Перов нисколько не уступал Тюзе в демагогии, мог переговорить любого. Прикончил стакан и бросил взгляд на канистру.
- Еще плесни-ка, Алекс.
Алекс плеснул. Ему было интересно, как вывернется в споре мастер параллельного кино и видео. Тюза, похоже, сник. Он сидел на ковре и пил свое пиво, демонстративно игнорируя Перова.
Тюза был большой тусовщик и любитель поговорить. Его специально сегодня пригласила Оленька, чтобы он рассказал о своей недавней поездке в Питер. Там, по слухам, Тюза затусовался с какими-то иностранцами, увлекающимися авангардным кино. Даже не авангардным, а андеграунд-видео. Алексу это было интересно. Тюза постоянно ездил куда-то и постоянно привозил свеженькие новости. Проще говоря, свежие сплетни о рок-музыкантах, авангардных художниках, поэтах и режиссерах. Еще он постоянно носился с идеей снять какой-нибудь клевый андеграундовский фильм, но пока безуспешно. Планов у него было выше крыши, а вот когда доходило до реализации, то исполнителей его гениальных режиссерских находок почему-то не находилось. "Не верит в него, наверное, народ". - Алекс налил всем пива и взглянул на Риту.
Рита сидела на подоконнике и смотрела в окно. Ей было скучно. Как всегда на подобных тусовках. Все-таки больше она любила одиночество. Или быть вдвоем с Алексом. Пиво не шло. Не хотела она сегодня пить пиво, да и не любила она его. Просто в горло оно не лезло в связи с последними событиями. Монголоид достал. Ей хотелось материться, но она держалась, крепилась, улыбалась всем подряд: Оленьке, Тюзе. Перову улыбаться было не обязательно. Он был в курсе.
Зря она, наверное, сюда явилась. Можно было посидеть дома, отдохнуть от всего. Но Оленька приглашала, приглашала очень настойчиво. Да и Алекс настоял. "Это будет разрядка. Выпьем пивка, покурим. В общем, развеемся... Пусть без нас посидит, мантры свои попоет. Он привык там, у себя в Тибете..." Конечно, ему осточертело с этим ламой общаться, а Рита, вообще-то, была не против кое-что у него выяснить. Прояснить, наконец, ситуацию. Все так закрутилось...
Алекс приподнял стакан и, глядя Рите в глаза, сказал: "Скооль, Рита!" Улыбнулся. Она отсалютовала в ответ и тоже улыбнулась. Что бы ни было, расклеиваться нельзя. Забыть, забыть этого уродливого (тут она, конечно, немного грешила против истины), страшного пришельца из ниоткуда и постараться развеселиться. Если она очень захочет, то сможет! Но ей никак не давали покоя недавние видения в зеркалах. Она чувствовала себя вывалянной в грязи. С ног до головы. Хотелось отмыться. Очиститься от этой липкой въедливой грязи. Ничего не помогало. Даже внушения монголоида не помогли. Она просто не могла справиться с охватившей ее тогда брезгливостью. Ей казалось, что вся она заляпана спермой Вайцеховского. Даже пиво попахивало ею. Физически она чувствовала себя отлично - помог монголоид, помог! Да, физически она чувствовала себя отлично, но вот душевно...
Рита упустила нить разговора. Задумалась, засмотрелась в окно. Возвратившись в текущую реальность, она отметила, что разговор о параллельном кино заглох. Народ пил пиво и молча расслаблялся. Она встала и прошла на кухню. Оленька, как всегда, была там. Возилась с бутербродами. Сколько бы Рита не посещала тусовки, проходившие у Оленьки Федорчук, та буквально не вылезала с кухни. Что-то готовила, ела сама, кормила других... "Помешалась она на еде, честное слово, помешалась, - подумала Рита и спросила: - Тебе помочь?" Оленька в ответ только кивнула. Рита закатала рукава. Нашла, наконец, себе неплохое занятие.
Алекс ощущал неспокойствие. Он остро чувствовал, что Ритка не в своей тарелке. "Ничего, отойдет, разморозится постепенно. Столько всего нахлынуло. Нужна же разрядка..."
Пиво кончилось. Народ лениво тусовался в большой комнате, Алекс же сидел в углу на кухне и забивал косяки. Оленька Федорчук вертелась рядом и плотоядно наблюдала за процессом. Процесс был сложным. Сначала Алекс заготовил гильзы: вытряхнул из папирос табак, осторожно вытянул мундштуки и сделал пяточки, затем принялся методично набивать траву, периодически постукивая гильзой о ноготь большого пальца. Движения его завораживали. Оленька любила план, но еще больше любила наблюдать, как готовятся волшебные пахитоски.
Наконец, процесс завершился. Все собрались на кухне и пустили по кругу первый косяк. Перов тут же поинтересовался, откуда трава.
- Чуйская, - многозначительно ответил Алекс. - Кури, Сережа, хороший план. Проверено.
Оленька потребовала сделать ей паровозик. Алекс не возражал. Оленька с вожделением открыла рот и он вдул в нее большую порцию магического дыма.
- Спасибо, - сказала Оленька и засмеялась. Похоже, она уже балдела.
- Предлагаю проверить, насколько хороша трава, - не успокаивался Перов. - Предлагаю вычислить коэффициент "тау".
Народ недоуменно переглядывался. Алекс усмехнулся.
- Коэффициент так коэффициент. Давайте вычислим. Ты, Сережа, увидишь, насколько он велик. Ей богу, не сойти мне с этого места, не вру.
Перов немедленно взглянул на часы. Пока он был занят таинственными вычислениями, Алекс принялся рассказывать девицам, как вычисляется коэффициент "тау".
- Засекаешь время, закрываешь глаза и отсчитываешь про себя, скажем, десять секунд. Потом смотришь, сколько реально прошло времени. Затем делишь субъективный показатель на объективный и получаешь искомое. Чем больше результат, тем круче трава.
- Субъективное время и объективное время. Поняла, - быстро сообразила Рита.
Оленька тихо смеялась.
- Результат умопомрачительный - семь. Это круто. - Перов успокоился.
Замолчали. Потом Рите надоело сидеть просто так, захотелось поговорить о чем-нибудь простом и хорошем. Лишь бы отвлечься от того, что ее мучит, отвлечься от мыслей о смерти. Она судорожно искала тему, но, похоже, никому никакие разговоры были не нужны. Еще бы, пока пили пиво, наговорились на сто лет вперед. Хотя молча сидеть было приятно. Мысли скользили сами по себе, внимание ни за что не цеплялось - просто свободный полет воображения. Монголоид был напрочь забыт и все, что с ним было связано, просто исчезло. Оказывается, трава - иногда приятная штука. Она уже не жалела, что покурила. Все-таки ей необходим отдых, Слишком много всего произошло за последние дни.
- Ну, что, еще пыхнем? - предложил Алекс.
- Не рановато ли? Еще предыдущий не зацепил как следует. - задумчиво возразил Перов.
Он помолчал немного, потом неожиданно сказал: "С точки зрения психоанализа, Летов хочет быть оттраханным со страшной силой. Так, чтоб до печенок пробрало. Это же не музыка - один оральный рефлекс".
- Секс, - поправил Тюза.
- Не понял, - озадачился Перов.
- Оральный секс, говорю. - Тюза выглядел очень серьезным, но в глубине его глаз прыгали чертики. Оленька рассмеялась.
"Понесло" - лениво подумала Рита.
Начинался обычный плановый гон.
- Давайте поговорим серьезно, - внес предложение Алекс.
Народ был не против, только Оленька брезгливо сказала: - "Разве можно серьезно говорить о творчестве человека, который поет "Мой хуй железный, как Ленин, Мой хуй железный, как Сталин?"
- Сравнение половых органов с вождями свидетельствует о страхе их потерять. - Перов напал на поистине золотую жилу фрейдизма.
- А может, Сталин действительно хуй, - захохотал Тюза. - Или Ленин.
- Тогда Летов тут непричем, - сердито заявила Оленька.
- Я думаю, слово "хуй" он поет с большой буквы, - Алекс не терял надежды направить разговор в хотя бы в полусерьезное русло.

Губы Риты постепенно немели. Видимо, конопля действительно оказалась чуйской. Она хотела сказать: "Зря вы стебаетесь над "Гражданской Обороной". Он же ведь выступает против тоталитаризма. Отсюда все эти заморочки с нецензурщиной. Мат - это ведь наша жизнь. Посмотрите вокруг - все же в забрано в колючую проволоку. Остается только громко материться. Да он и поет: "Больше проволочки, колючей проволочки".
Но Алекс, как всегда, ее опередил, видимо поймал ее настроение: - Тоталитаризм - это вам не футы-нуты, а вы стебаетесь над стебом.
- Мне противно его слушать, - не переставала Оленька.
- И бас у него профузованный. Что это значит с точки зрения психоанализа? - подлил масла в огонь Тюза.
- Я предполагаю, что стремление выделить звучание баса связано с анальными функциями организма. Профузованный бас означает, что у Летова был проффузный понос, - заржал Перов и через силу, немного погодя, добавил: "Это поэтизация и эстетизация функций кишечника".
Оленька поморщилась.
Алекс махнул на них рукой. В принципе, он тоже мог навертеть с три короба подобной чепухи, но не было настроения. Его беспокоил Вайцеховский. Что с ним творится, чем все кончится? Но ответа найти не мог. Настроение было - хуже некуда. Его окончательно застремала неизвестность.
Перов и Тюза что-то шепотом обсуждали между собой. Надутая Оленька ушла на кухню и сердито гремела посудой. "Скоро пробьет на хавчик."- механически отметил Алекс и растянулся на ковре. Он еще разок вычислил коэффициент "тау". У него он оказался равным пяти. "Прикурился" - подумал он и закрыл глаза. Думать было лень.
Постепенно все приняли горизонтальное положение. Дольше всех продержался Перов. Наконец он нечленораздельно пробормотал: "Минимальная потенциальная энергия", - и навзничь упал на диван. Видимо, в отличии от Риты, у него онемели не только губы.
- Кто хочет есть? - в дверном проеме возникла Оленька. Она жевала бутерброд с колбасой. Жующая маленькая Оленька выглядела аппетитно. "Наверное, потому, что с колбасой" - пришло в голову Алексу и он, не сдержавшись, фыркнул.
- И что смешного? - немедленно обиделась та.
- А что скажут твои родители, когда мы в очередной раз подчистим их холодильник? - ехидно поинтересовался Тюза.
- Они уже привыкли, - вставил, открыв глаза, Перов.
Оленька пожала плечами и откусила большой кусок.
- Он такой же их, как и мой, - заметила она.
- Ты прожуй сначала, а потом предлагай, а то у меня от твоей дикции уши онемели, - пробормотал Перов и закрыл глаза.
- Хорошо, что не обвисли, - прожевав, парировала Оленька и быстро слиняла на кухню. Она знала, что переговорить Сергея было невозможно. Перов мирно дремал, последнее слово, осталось за ней. Снова воцарилось молчание.
Рита и Алекс лежали голова к голове. Ему казалось, что от нее исходят теплые, странные флюиды. "О чем она сейчас думает? Наверное, ни о чем. Спит, наверное". Он постепенно успокоился. "Релакс полнейший. С травой не наебали. Крутой план. А монголоид - похуй. В гробу я его видал вместе с Вайцеховским."
Алекс решил отключиться от реальности. Все шло по плану. "Чуйскому плану" - мелькнула мысль. Он снова фыркнул. Оленька снова возникла в дверях. В руках ее был новый бутерброд. "Соблазняет" - лениво подумал Алекс. - "только кого?" Тюза встрепенулся.
- Может, и вправду похаваем? - спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. Вопрос повис в воздухе. Оленька молча кушала бутерброд. На этот раз с икрой.
- Ну, ты живешь, мать, - засуетился Тюза. - И нам это тоже можно?
- Давно бы так, - высокомерно произнесла Оленька и они уединились на кухне. Снова послышались какие-то постукивания, позвякивания, иногда заглушаемые восторженными воплями Тюзы.
- Он что, с голодного края приехал? - медленно, словно пробуя слова на вкус, поинтересовался Перов.
- Да нет, он с цепи сорвался. - Рита, оказывается, не спала. На кухне раздался истерический хохот Оленьки.
- Я предлагаю присоединиться к ним, - восстал из пепла Перов.
- Ничего не имею против. Есть действительно хочется. - Рита встала.
- В нашем нынешнем состоянии мы будем жрать, моя дорогая.
- Я же сто раз просила - не называй меня "дорогая" - она начинала злиться. Конопля начинала действовать иначе, чем обычно. Не так как всегда. Рита перестала понимать невинные шутки.
Перов поднял верх руки и торжественно заявил: "Пробило на телячьи нежности. Признаю свою ошибку". А про себя добавил: "Моя дорогая..." Это ему было по приколу.
Рита почувствовала себя виноватой. "Он же не виноват, в самом деле, что у него такая привычка: называть всех женщин "моя дорогая". Пусть говорит, если хочет".
Из кухни торжественно выплыл Тюза.
- А мы там устроили праздник живота.
- Хорошо еще, что не танец, - к Рите неожиданно вернулось хорошее настроение. Слишком уж забавно выглядел любитель параллельного видео. - А что, Оленька может. Она обдолбалась в доску. Слышь, балдеет.
Из кухни продолжал доноситься захлебывающийся истерический хохот.
- Я ей анекдот рассказал. Как раз к столу. Хотите и вам расскажу. Значит, Надежда Константиновна на кухне в Шушенском по хозяйству шуршит...
- А, про Луну? - хором спросили все трое и тоже рассмеялись.
- Давайте еще пыхнем, - предложил умиротворенный Оленькой Федорчук Тюза. Они еще раз пыхнули и снова замолчали.
Каждый переживал свой собственный кайф.
В этот момент в дверь позвонили. Оленька на цыпочках прокралась из кухни в коридор и посмотрела в глазок. Затем нехотя завозилась с замком.
Через минуту в комнату вошел обескрышенный Вайцеховский.
Алекс лежал на ковре и думал. Думать было трудно, но ничего другого больше не оставалось. Тюза и Перов оккупировали диван. Шептались, над чем-то периодически негромко смеялись. Вайцеховский бродил из угла в угол, непрерывно покачивая головой. Губы его шевелились, словно он вел нескончаемый диалог с невидимыми оппонентами. Алекс хотел сказать ему, чтобы тот не мельтешил перед глазами, но передумал. Не хотелось произносить слова, хотелось лежать и молчать. Возможно, Вайцеховский сегодня неконтактен. Нажрался колес - еле стоит, не то, что ходит.
Алекс был несправедлив. Вайцеховский держался ровно, если и покачивался, то больше от эмоционального всплеска, вызванного мощной атакой тоненьких противных голосов, призывающих "сделаться". Олег "делаться" не хотел, он хотел разобраться в своих нелегких отношениях с Ритой. "Впрочем, какие отношения? Никаких... Пару раз виделись на тусовках и..." - мысли ввинчивались в его мозг, рождаясь неизвестно откуда. Вайцеховский качал головой в такт тяжелым безнадежным словам. "Ничего не было - ничего и не будет. Все пошло прахом. Я, наверное, сдохну..." Сердце сжалось в комок и опустилось в желудок. Ноги сводило судорогой.
"Не бойся, мы с тобой, мы тебя не оставим. Доведем до самого конца. Ты будешь наш. Да ты уже наш!"
Вайцеховский отчаянно сопротивлялся напору тоненьких ехидных голосков. Ему отчаянно захотелось в туалет. Он бочком прокрался в коридор и заперся в сортире. Перов и Тюза громко захохотали. Видимо, параллельный режиссер рассказал новый анекдот. Анекдотов он знал массу и рассказывал он их артистически.
Алекс пошевелился. Девчонки сидели на кухне. Трещали о чем-то своем, женском. Вайцеховский мерил комнату широкими шагами, осторожно огибая прямоугольник, в котором помещался Алекс. Становилось скучно. "Неплохо было бы снова раскуриться. Если бы не кислая рожа Вайцеховского, я бы пожертвовал свою заначку. Надо взбодриться, иначе обломаемся вконец". Алекс закрыл глаза и решил сосчитать до ста. Это должно помочь. "Не поможет - сосчитаю до тысячи и забью косяк. Рискну. Иначе мы тут все скуксимся и завернемся окончательно. Не в кайф тусовка. Не зря Оленька нервничает - чувствует, что нам тут в лом. А, может, я неправ и в лом тут мне одному. Вон Перов с Тюзой, нахавались, накурились и теперь анекдоты травят про Горбачева и перестройку. А что, тема актуальная. Смеху много..."
Алекс понемногу склонялся к мысли переместиться в другую комнату и просто заснуть. "Ничего интересного больше не произойдет, надо просто вздремнуть, иначе - труба". Вайцеховский выбрался из туалета и, словно маятник, мерил комнату крупными шагами. Это начинало всех, не только Алекса, раздражать.
- Олег, ты не хочешь присесть? - закинул удочку Перов.
Явно, с Вайцеховским что-то происходит, обычно ведет он себя он по-другому. Более нагло, что ли.
Вайцеховский остановился и внимательно посмотрел на Перова. Алекс сквозь ресницы внимательно наблюдал за его лицом.
- Нет, не хочу, - коротко произнес Вайцеховский, остановившись. Лицо его было серым, глаза непрерывно бегали. Не фиксировались ни на чем.
- Может, ты кушать хочешь? - оживился Тюза, - Смотри, Оленька всех тут кормит. Она сегодня добрая. И родители ее добрые. Знаешь, какой холодильник нам оставили? Смотри, не зевай...
Вайцеховский покачал головой и снова принялся ходить.

"Это у него нервное", - догадался Алекс. - "Что-то с ним неладно. А может, это я виноват? Может, уже началось? Не может быть, чего бы он тогда сюда приперся. Сидел бы дома да гнил бы в одиночестве. Хотя, кто знает, какие там механизмы включаются. Монголоид молчит, как партизан, не говорит ничего лишнего. Так больше невозможно, надо взять его за жабры. Ничего не буду делать, пока он не расколется. А на Вайцеховского - положить. Пусть что будет, то и будет".
Раздались легкие шаги. Алекс посмотрел верх. Прямо над ним возникла Оленька. Ее длинная юбка едва ли не касалась его носа. "Тьфу ты, пропасть какая", - подумал Алекс, разглядывая Оленькины коленки и виднеющиеся еще выше белые трусы. "Специально, что ли она так делает, ведь знает, что я не сплю. Подсознательно такую позицию выбрала, наверное, все неймется ей. Целка кудрявая! Перов прав - ее нужно срочно трахнуть, тогда будет вести себя скромнее..."
- Олег, что ты тут ходишь, пойдем на кухню, я тебя кормить буду, - проворковала Оленька Федорчук, ласково касаясь плеча Вайцеховского. Тот вздрогнул, остановился и задумался. Предложение было на руку, он хотел оказаться поближе к Рите. Оленька давала ему шанс. Олег напрягся и с усилием произнес: "Сейчас буду, уговорили". Пружина внутри лопнула, он почувствовал облегчение. В голове прояснилось, он знал, что нужно говорить этой неприступной Котовой. Знал, как растопить лед.
Оленька повертелась немного в комнате и направилась в кухню. Вайцеховский поплелся за ней. Алекс заметил, что походка его изменилась. Стала уверенней, тверже.

Кухня Федорчуков сияла, словно операционная. Было заметно, что это место играет не последнюю роль в жизни семьи. Вайцеховский сел на белый пластиковый табурет, положил ногу на ногу и огляделся. Краем глаза заметил, что Рита мельком взглянула на него. "Хороший знак. Я ей интересен".
В этом Вайцеховский был прав. Рите действительно было интересно наблюдать за Вайцеховским. Она подозревала, что силы, на которые туманно намекал монголоид, уже вступили в игру и Вайцеховский в этой игре занимает не последнее место. Она искоса вглядывалась в его лицо, стараясь, чтобы тот не разгадал ее интереса. Естественно, это не удалось. Вайцеховский ее раскусил. Он придвинулся ближе и пробормотал: "Привет".
- Привет, - сказала Рита. - Как поживаешь?
- Да так себе, поживаю потихоньку, - выдавил Вайцеховский и замолчал. Оленька сооружала многоэтажные бутерброды.
Вайцеховский размышлял, стоит ли начинать разговор при ней, и никак не мог решить, волнует ли его появление новой сплетни или нет. По всему выходило, что разговор с Ритой для него жизненно важен и на Оленьку не стоит обращать внимания. Слишком многое поставлено на карту. Рита, ее отношение к нему были важнее гипотетических пересудов. Он решился.
- Постоянно думаю о тебе, - произнес он и замолчал. Про себя он сто раз проговаривал начало разговора, но теперь не мог произнести вслух ни слова. Язык высох, распух и шевелился с трудом. До Риты постепенно доходило, что сейчас начнется разборка. Она прекрасно помнила недавнюю сцену в зеркалах, где она исполняла главную роль. Ей стало неприятно.
"Он - животное. Он хочет меня, как хотел бы любую девку, на которую у него встанет. При чем тут я? Сейчас начнет говорить о любви. Я по роже ему двину, если он заговорит об этом. Животная у него любовь..."
- Что ты со мной делаешь? - Вайцеховский неожиданно всхлипнул. - Я потерялся. Постоянно в голове ты. Твои руки, лицо, глаза...
- Не бери в голову. Это пройдет, - нежно сказала Рита. Она сдерживалась изо всех сил.
Оленька внимательно посмотрела на них и осторожно выскользнула в коридор. Конечно, ей было любопытно узнать все в подробностях, но внутреннее чутье подсказало, что лучше от этого держаться в стороне. Инстинкт не подвел. Как показало будущее, она приняла верное решение.
- Не пройдет, я чувствую, что это серьезно.
- Вряд ли, вспомни. Ты сто раз говорил другим подобные слова.
- Слушай, я ощущаю, что ты у меня в крови. Ну, не знаю, как выразить это. Ты растворилась у меня в крови, в сердце, в мозгу.
Рита похолодела. Это было круто. Монголоид убил бы его на месте. Рита вспомнила, как он кричал "Schmutzeck jude" и нахмурилась.
- По-моему, ты несешь бред. Откуда ты этого набрался? Зачем я тебе?
- Я думаю, что это высшие силы. Ты нужна мне. Я хочу быть с тобой. Сегодня. Сейчас.
Вайцеховский облизал губы. Рита внимательно разглядывала его лицо. "Не похоже, что он спятил, но что это ему лезет в голову? И как раз тогда, когда появился лама. Как все это понимать? Может быть, это связано с..." Дальше она думать боялась. Верила словам монголоида о хозяйке Крови.
- Тебе лучше забыть об этом. Я тебе не нужна.
- Ты ошибаешься, нужна. Ты сама не понимаешь, что ты теряешь.
- Ничего я не теряю. Мне не нужно то, что ты хочешь мне предложить.
- А ты и не знаешь, что я хочу...
Рита разозлилась. Джинсы, покрытые кровавой коростой, все еще валялись у нее в шкафу. Она прекрасно знала, что ей хочет предложить Вайцеховский. Однако сразу отшить его она не могла. Почему-то ей стало его жалко. "Сказал бы уж, что хочет со мной переспать, а то мямлит чего-то. Не люблю таких".
Рита была неправа. Вайцеховский действительно испытывал к ней подобие любви. При том количестве девок, которое прошло через его койку, говорить о любви было бы смешно, но, поскольку он испытывал томление и дрожь в ногах при взгляде на Риту, можно, вполне можно было вспомнить об этом слове - Любовь.
- Знаю, - тяжело сказала Рита и встала.
- Подожди, не уходи, - Вайцеховский испуганно схватил ее за руку. Пойдем ко мне. Я хочу с тобой поговорить.
- Мы с тобой уже поговорили. Мне это не интересно.
- Но ты же не знаешь... Ты не знаешь, как ты мне нужна. Я без тебя не могу!
- Слушай, Олег! По-моему, это все твои фантазии. У тебя воображение разыгралось, - хотела подколоть его Рита, но Вайцеховский не понял намека.
- Да какое воображение. Ты должна быть со мной. Я никому еще не говорил такого. Ты первая.
- Ты что, хочешь сказать, что ты меня...
- Да, Рита-Маргарита. Я тебя люблю и хочу, чтоб ты меня повесила! - неожиданно он глупо засмеялся.
- Дурак! - Рита сильно ударила его по лицу. Вайцеховский выпустил ее руку и провел своей дрожащей рукой по покрасневшей щеке.
- Сама ты дура! Не знаешь, чего лишилась!
На шум в кухню заглянула Оленька. Вайцеховский попятился в коридор и, натягивая кроссовки, пробормотал: "Дура! Не увидишь меня больше, пожалеешь потом..."
И хлопнул дверью.
Оленька дважды повернула замок, накинула цепочку.
- Чего это он? - вкрадчиво спросила она у побледневшей Риты.
Та только бессильно махнула рукой.

Они шли навстречу противному весеннему ветру, и Бахметьев упорно пытался запахнуться в свою несуразную шубу. "Подумать только, мать купила мне точно такую же, только, бродя по общагам, я ее не сохранил", - думал Алекс. Ему тоже было холодно, и шуба была бы кстати.
- Алекс, тебе не холодно?
- Нет, а что?
- Да так, просто спросил. В целях небольшого эксперимента.
"Эксперимент хуй моржовый ставит. Лучше бы скорей дойти до остановки".
Алексу казалось, что когда они остановятся, ветер стихнет, и будет чуточку теплее.
- А тебе, Алекс, славы не хочется? - вдруг, ни с того, ни с сего спросил Толик.
- Нет, - резко, даже, может быть, слишком резко, ответил Алекс.
- Пиздишь ты, Алекс, вот что я тебе скажу, и холодно тебе, и славы хочется. Понял?
"Ага, вот в чем эксперимент. Ну и козел же этот Бахметьев. Молчит, молчит, вечно о чем-то своем думает, а потом выдаст.
- А пиздишь ты, дорогой мой, вот почему. Славы все хотят. Даже те, кто к нашему делу и отношения не имеет. Просто каждому нужно ощущать свою ценность. Еда, женщины и самоценность. То есть, реализовал ты все это в жизнь, вот и счастлив, а нет - так и суда нет.
Толик явно походит на монголоида, доставленного в квартиру Риты неизвестными, чуждыми, он это нутром чувствовал, им силами. Такой же, монголоидного типа, есть в нем что-то такое. Как его исследовать и превратить в полезного помощника? - неожиданная мысль заставила Алекса вздрогнуть.
- Да ты не бойся, я не Перов. Я мысли не умею читать. А может быть, и умею. Знаешь, как я понял, что ты хочешь?
- Ну?
- Просто ты по жизни проходишь с такой рожей, будто всех баб в зале готов иметь, вот.
- А ты не готов?
- И я готов. Иначе на сцену и выходить не стоит. Но нужна-то одна. Всех не переебешь.
"Вот он момент истины. Мне не важно, кого он там хочет трахать, я буду считать, что он влюблен в Аксентьеву. И тогда, по идее, может выйти некая глобальность. Смерть на крови и кровь как нелепый атрибут смерти. О боже, ну и чушь. Но эту чушь надо как-то через монголоида аккуратненько претворить в жизнь, и что-то может выйти. Можно будет освободиться от всего этого".
- Слушай, о чем ты, Алекс, думаешь?
- Да так, о жизни.
- Да, жизнь - это кровавая подлая заварушка, и что-то мне подсказывает, что все может плохо кончиться, - заметил Бахметьев.
- Ты лучше скажи, был у Федорчуков мент или нет?
- А что, душа не на месте?
- Ага.
- Вот тут я мента выдумал, взял и выдумал.
- Но мы-то его точно видели.
- А трогали?
- Нет.
- Напрасно, надо было потрогать, он бы вам еще что-нибудь сказал.
Алекс решил не спрашивать, зачем Бах выдумал мента. Он прекрасно знал, что Толик не любит, если не сказать сильнее, наркотов и не любит бывать на их сборищах. Поэтому вполне мог пошутить. Погружаться всерьез в эту странную историю ему не хотелось. Можно было пойти по неверному, психиатрическому пути Перова.
- Особенно Перов вас всех мутит.
- Перов - ништяк.
- Это до поры он - ништяк. А когда его реальные менты прижмут с болезнью Блейера и выяснится, что это вульгарная шизофрения, он вас всех сдаст.
- Зачем? - глупо спросил Алекс, и тут же понял что сморозил чушь.
- Да за тем, чтобы дурика избежать. Вас всех подсадить на калипсол и попадете вы в крейз с полинаркоманией, а его в холодную, и через два дня выпустят.
- А нас выпустят позже, да?
- Ну, и наивняк ты, Алекс. Перов - это же провокатор. Ты вот считаешь его своим другом, а у него вообще друзей нет. Один он.
- Ну и похоронят его коллеги по работе.
- А там уже все равно, кто похоронит.
- Хм, может ты и прав, Толик, только мне кажется, что Перов не такая уж мерзкая личность, как тебе мнится.
- Запомни, Алекс, я никогда не ошибаюсь. Он был в крейзе, и доверия у меня к нему нет. Все!
- А если я туда попаду?
- Тебя Котова не пустит. - уверенно произнес Толик.
"Надеюсь, надеюсь", - подумал о монголоиде Алекс, и они разошлись каждый к своему дому.

Монголоид внимательно изучал лицо Алекса.
- Мне кажется, ты достоин того, чтобы тебе это показать. Обещай, что не совершишь никакой глупости.
- Что показать? Какие глупости? - Алекс, ничего не понимая, уставился на ламу.
- Я думаю, что тебе надо доказать, что мы не шутим. Надеюсь, ты веришь, что я оттуда... Из сорок пятого...
- Ну-ну... - Рита осторожно пододвинулась к Алексу, - Мы верим. Может быть, не надо никаких экспериментов?
- Нет, я полагаю, что это все же необходимо. - Монголоид осторожно взял Риту за плечи и отодвинул в сторону. - Твой друг прекрасно справится. Я в него верю.
Лама сказал это таким тоном, что Рита похолодела. Ее внезапно прошиб холодный пот. Это было неприятно и унизительно, словно ее застали за каким-то непристойным занятием. Она безвольно опустилась в кресло. Монголоид подчинил ее полностью, она не могла уже сопротивляться его неукротимой воле.
Алекс усмехнулся. "Что он хочет мне продемонстрировать? Очередной фокус тибетских лам? Я ему не дамся..."
Монголоид отодвинул молчащего в сложном оцепенении Перова в сторону Ритиного кресла и произнес: "Нам не понадобится ничего из магических причиндалов. Все уже готово. Это место наполнено Силой, и я готов привести Ее в действие. От вас требуется лишь молчание и полнейшая вера в мои руки".
Алекс нахмурился. "Слишком напыщенно, чтобы быть правдой. Однако, что он хочет?"
Но не успел он додумать мысль до конца, как монголоид махнул перед его глазами рукой и крепко врезал ему промеж лопаток. Алекс успел заметить зеленовато-серую пелену тумана, в которую он начал погружаться с головой. Дыхание перехватило, желудок подскочил вверх и он лицом вперед рухнул на бетонный пол в странной полутемной комнате.
Человек, сидевший на диване, оторвал руки от висков и произнес: "Ну, вот. Уго нам прислал гостя".
Алекс с удивлением услышал, что человек говорит по-русски, хотя и со странным акцентом. Внешне он был неотличим от ламы, оставшегося где-то там - словом, непонятно где.
"Добро пожаловать к нам, молодой человек! Разрешите приветствовать вас в Рейхсканцелярии."
Алекс взглянул на говорившего и закрыл глаза. Потом открыл. Мундир с серебряными петлицами не исчез.
"Похоже, я попался..." - подумал Алекс. - "Это натуральный эсэсовец. И не из кинофильма. Лама, подлец, был прав".
- Что вас смущает, молодой человек? Может, вы не верите в окружающую вас реальность? Позвольте, я вам продемонстрирую...
Монголоид засмеялся и скинул китель. Затем расстегнул и снял белоснежную сорочку. "Вот. Извольте..." - Он поднял руку и продемонстрировал Алексу черную татуировку - "Номер и группа крови. Вас это удовлетворит?"
Алекс молча кивнул. Он поверил. Демонстрация была излишня.
- Я подозреваю, что Конрад отправил вас сюда переговорить с экцеленцем. Ну что ж, мы можем это устроить, несмотря на нашу занятость, выкроим все же минут пятнадцать. Или двадцать. Как вы себя чувствуете? Меня здесь зовут Виктор Шмитц. А вас?
- Меня здесь зовут Алекс. - пробормотал Алекс и прислонился к стене. Ему стало любопытно. От первого страха он почти избавился, хотя черные мундиры четырех монголоидов вызывали в нем почти генетический ужас
- Ваша насмешка неуместна, если вспомнить где мы находимся. Вы здесь с определенной целью и все будет зависеть от того, как вы себя поведете с экцеленцем. Это не вурдалак и не людоед, вопреки вашей многолетней пропаганде... Своих товарищей я вам не представляю, у них сейчас другие задачи. Вас здесь буду курировать я, доверьтесь мне, и все пройдет как по маслу. - Шмитц усмехнулся и распахнул дверь в коридор.
- Пойдемте же. Времени нам отпущено всего ничего.
Алекс покорно вышел в коридор вслед за монголоидом.
По широкому коридору сновали люди в черном. Алексу казалось, что это мертвецы, восставшие из могил. Шмитц невозмутимо шел рядом и болтал нечто, что Алекс никак не мог осмыслить. "Кажется, он представляет мне всех этих людей. Но существуют ли они на самом деле?"
"Мертвецы" сновали мимо, не обращая никакого внимания на странного парня в синих джинсах и бежевом свитере. "Да, одежонка у меня как раз по их временам. Но кто знает, может быть, тут творится еще и не такое. Может быть, они тут еще и альбигойцев видали. Как все это осознать?"
Шмитц успокаивающе положил свою руку на плечо Алекса.
- Не задумывайтесь, Алекс. Это может вам повредить. Прошлые времена не вашего ума дело. И не такие как вы стремились это понять. Мы здесь работаем над большими проблемами. Надеюсь, сейчас вы это поймете.
Они подошли к двери, у которой стоял эсэсовец с автоматом. Шмитц что-то сказал по-немецки и эсэсовец моментально скрылся за дверью. Вскоре из кабинета донесся шум и оттуда выскользнули люди во внушительных мундирах. "Это же ихние бонзы. Это же ихний зверинец" - подумал Алекс. В этот момент мимо прошмыгнул человечек, похожий на крысенка. Он задел Алекса локтем, испуганно посмотрел на него и, хромая, скрылся в глубине коридора. "Геббельс..." - промелькнуло в голове у Алекса, но удивиться или испугаться он не успел. Дверь распахнулась и Шмитц протолкнул его вперед, в кабинет. Сам он занял позицию на шаг сзади, слегка касаясь указательным пальцем позвоночника Алекса. Тому почему-то казалось, что это был пистолет.
Фюрер стоял посреди кабинета и близоруко щурил глаза, рассматривая вошедших. Затем он повернулся в сторону стола и произнес: "Да, теперь я верю, эти недели поистине фантастичны. Жаль, что этого не видит Ева!"
Шмитц произнес: "Экцеленц, у нас мало времени, пусть он говорит, все что хотел, и уматывает, нам трудно поддерживать коридор. Ева увидит другое".
Фюрер приблизился к Алексу почти вплотную. Внезапно Алекс испытал почти непреодолимое желание дернуть Гитлера за ухо. В этом было что-то хулиганское. Алекс оглянулся, монголоид, которого называли Виктор Шмитц, смеялся. Казалось, он проник в самую глубину души Алекса, разоблачил его тайное желание и поощрял к действию. Алекс смутился, по всей видимости, он подпал под магические флюиды монголоидов, этого ему было не понять. К каким последствиям в мировых линиях привел бы этот хулиганский поступок? Что случилось бы с ним самим? Он чувствовал, что ничего особо страшного с ним бы не произошло, но вот история - что стало бы с ней? Это был важный "контик", как называл подобные вещи его знакомец из Энска, монголоид, в заложниках у которого находилась Ритка. Впрочем, Алекс о ней уже практически не помнил, настолько захватила его новая действительность. Фюрер прошелся по кабинету. Шаги заглушал толстый ворсистый ковер. Гитлер остановился, возложил руки на причинное место, словно угадал тайное желание Алекса. Шмитц подтолкнул Алекса вперед.
"Говори!" - услышал он шепот за спиной.
"Что?" - хотел спросить он, но не успел.
Словно рухнула плотина, и Алекса понесло. Он говорил о свободе, как он ее понимает, о смерти в свободе, о свободе в смерти и о рабах, которых умертвили в несвободе. Он обвинял...
Фюрер мрачно слушал, иногда по лицу его пробегала легкая гримаса. Наконец он поднял правую руку и Алекс с грехом пополам остановился. Гитлер мрачно усмехнулся и спросил: "А если мы вас расстреляем?"
Алекс вздрогнул, подобный вариант не приходил ему в голову. Только сейчас, оглядывая все фантастическое свое окружение, он задумался о том, что действительно может остаться в бункере с пробитым пулей эсэсовца затылком, лицом в луже крови на бетонном полу. Монголоид за спиной кашлянул, видимо ему в голову тоже не приходила подобная мысль.
"Это была бы ошибка, экцеленц", - мягко проговорил Шмитц, - "Мы до смешного мало знаем о временных периодах, чтобы решиться выбросить этого персонажа из пьесы Времен".
"Да прольется на вашу голову дождь, сотканный из кровей всех умервщленных вами славян..." - хотел сказать Алекс, но почему-то промолчал. Нечто стянуло ему горло и невысказанные мысли забились в нем кашлем.
Фюрер кивнул, прошелся еще раз по серому с черным ковру и внезапно остановился напротив Алекса. Постоял немного, затем протянул руку. Алекс опешил, он оказался перед дилеммой - пожимать или не пожимать руку людоеду двадцатого века. Потом, призвав на память всех панков России с Летовым и "Гражданской Обороной" во главе, протянул свою руку. Потная вялая рука Гитлера слабо сжала его ладонь.
"Благодарю", - сказал Гитлер. - "вы не представляете, что вы для нас сделали..."
"Хотел бы я сам это знать", - подумал Алекс и в этот момент Виктор Шмитц резко ударил его между лопаток. Алекс повалился на серый с черным ковер, но не упал, а оказался на руках у Риты. Он был бледен и неровно дышал. Монголоид стоял рядом и заинтересованно следил за ним.
- Надеюсь, теперь ты веришь нам? - голос его звучал почти зловеще.
- Верю... - прохрипел Алекс и потерял сознание.

Оленька вертелась, косила взглядом и никак не желала выдавать свой секрет. А секрет у нее был. Рите это сразу стало понятно, едва она вошла в кофейню. Круглые глаза, расширенные от перевозбуждения зрачки и непрерывный треп ни о чем. "О господи, как она может так нанизывать слова и фразы на невидимую леску сюжета, и ведь ни разу не сбилась, чертовка, я бы так не смогла".
- Ну, скажешь ты, Федорчук, зачем ты меня сюда пригласила, или нет. Если нет - я пошла. - Котова встала, решительно взяла свою сумку и вдруг в ответ Оленька прошептала: - Магия.
- Магия? - оторопела Рита.
- Да, магия, вот чем мы возьмем Перова. Тем более ты сама мне говорила, чтобы я к нему не лезла со всякими глупостями. Ты считаешь магию глупостью?
- Ты это придумала именно тогда?
- Когда?
- Когда обширялась на очередной тусовке?
Оленька растерялась, ей очень хотелось сказать "нет", но для того, чтобы заманить Котову в союзницы, требовалось определенная честность. Федорчук подумала еще немного и кивнула.
- Морфий лучше, - отрешенно произнесла Рита.
- Чего? Чего?
- Морфий, говорю, гораздо лучше, чем та дрянь, которой вы кололись.
- Да Рита, ты не подумай, я корону вселенной этой в гробу видела и ничегошеньки не помню, что мне там снилось.
- Это ты врешь. Это тебя Резников научил.
Оленька растерялась. Она не врала. Просто мысль о том, что на Перова может воздействовать магический ритуал, пришла ей в теплой ванне. Она так обрадовалась, что тут же решила назначить свидание Котовой подальше от длинных ушей Перова, Бахметьева и всех остальных, заинтересованных в этом. В том, что все они каким-то боком заинтересованы в ее соитии с Перовым, Оленьке было настолько очевидно, что она даже и говорить об этом Котовой не хотела. Все равно примет за глюкастый бред.
- Морфий, говоришь, лучше, да где его взять этот морфий...
- Оленька, я пошутила, не вздумай эту заразу даже пробовать.
Федорчук недоуменно пожала плечами, на лице ее ясно было написано, что морфий она достанет где угодно, лишь бы для этого не надо было идти на панель.
- Да ты на Бодрову посмотри. Хочешь быть такой же? - увещевала ее Котова.
Перспектива превратиться в коричневую тощую Бодрову, издерганную и вечно ищущую кайфа, не прельщала, но Оленька уверенно произнесла: "Если морфий нужен, он будет". А сама про себя решила обратиться к той же самой Бодровой. Ничего, много не запросит - зато в перспективе она уже видела себя и Перова, вдвоем - в руках бокалы с шампанским, свечи, романтика, только при чем тут морфий, но раз Котова сказала, что морфий лучше, значит, морфий будет. Вообще, после того пивопития Оленька была сама не своя, дергалась и вертела головой, строила многозначительные глазки многим незнакомым людям, хотя внутри было холодное спокойствие. И, конечно же, цель - Перов.
- Решено, Ритка, Перова мы возьмем с помощью магии. Я поняла, он подвержен.
- Чему это он подвержен?
- Ну, флюидам этим.
- Оленька, объясни мне, ну, откуда ты слово-то такое откопала, ты же с этими флюидами всего несколько раз соприкасалась.
Оленька в недоумении выкатила на нее глаза и тупо произнесла:
- И действительно, не помню. А, не бери в голову, наверное, кто-то из них произнес так, под пиво с бутербродами. А они точно шизы? - тут же заинтересовалась она.
- Оля, успокойся, они все нормальные люди, только собираться вместе им нельзя. Вот и все.
- Вот и мент тоже самое говорил.
- Оля, да ты спала и никакого мента не видела.
- А мне Бахметьев рассказывал.
Рите стало скучно, и она стала прикидывать, как бы поаккуратнее слинять из кофейни. Оленька могла еще тараторить часа три-четыре. Только Котова прикидывала, что будет, если Федорчук оставить одну. Вроде бы не должна тут дров наломать. Все равно все-все спишут на Бодрову, если всплывает история с ширевом. Но ее смущал мент. Она не верила Бахметьеву, не верила и Оленькиным родителям, что последствий не было. Рита была уверена, что мент был. И сделал им намек, причем большой. "Мол, нарушаете, граждане". А что они нарушили? Оленька еще эта сдвинулась с катушек, надеется Перова магией захомутать. Хотя было бы интересно, как бы все это происходило на самом деле. И Рита совершила ошибку. Она согласилась.

В квартире Котовой было холодно и неуютно. Алекс прошел на кухню, и сразу же врубил духовку и все конфорки. Вроде бы стало теплее, но это только показалось. Опыт проживания у Котовой показывал, что теплее становилось только через час. Затем Алекс по-хозяйски поставил чайник, закурил и принялся ждать.
Котова появилась через час.
"Ты откуда?" - хотел спросить он просто. Но получилось не просто. Получилось с каким-то подтекстом. "Все любовник ее бывший виноват" - подумал Алекс и улыбнулся, как мог душевнее. Но опять не получилось. И Котова поняла, что Алекс просто-напросто ревновал. А этого она не любила.
"Не дай Бог здесь еще отношения выяснять. Но где она могла обретаться?" - вот уже и как Перов начал мыслить, сбился Алекс. Это его и спасло.
- В кофейне с Оленькой Федорчук вела беседы.
- Ну, и как Оленька?
- Ты знаешь, совсем плоха.
- Что, ей от кофе дурно стало?
- Да нет, просто я поняла, что вы на нее плохо влияете.
-Это еще что за фокусы, - удивился Алекс.
- А вот такие фокусы, что она теперь хочет Перова окрутить с помощью магии.
Алекс захохотал, грубо и цинично. Затем сказал:
- Надеюсь, ты объяснила ей, что он с ней никогда не окажется в одной койке, несмотря на всю магию и даже Горбачева.
- А причем тут Горбачев?
- А ты ведь сама недавно утверждала, что при Горбачеве все может быть, - хихикал Алекс.
- Ну и глупые у тебя шутки. Она-то серьезно настроена.
- Слушай, расскажи-ка подробнее.
Рита рассказала. Впрочем, рассказ вышел тоже какой-то путанный и непонятный, мешало зловещее лицо монголоида. Оно постоянно маячило тенью в этой квартире и исчезать не желало.
- Ну вот и все. Я согласилась.
- Что?
- Да, я согласилась. А что было делать? Обламывать и без того обломанную девицу?
- Ну, я на твоем месте...
- Не знаю, что бы ты делал на моем месте. Она так смотрела...
- Ага, словно Перов - это ангел, которого у нее черти вырывают из цепких лапок.
- Ну, примерно так. Только прошу тебя, не надо так ехидно. У меня теперь голова болит.
- А давай ей поможем.
- Тут помочь может только Перов. Объясни ты ему, чтобы он ее вульгарно трахнул.
- Это само собой, но тут в этой ситуации можно прекрасно развлечься. Давай хоть посмеемся, если жизнь такая говенная.
- Это будет по отношению к Оленьке подло и глупо.
- Да мы ее к Перову за консультациями отправим. Он ей такого магического бреда нанесет...
- Ну не знаю.
- Не знаю-не знаю. Да точно нанесет. А мы потом посмотрим, что она будет делать. Я еще подумаю.
- Ты можешь так подумать, что она в дурик загремит.
- Во будет номер. Чур, я не виноват.
- А виноватой-то окажусь я. Я же ей обещала помочь.
- Ничего. Мы к ней в гости будем ходить. Сигареты носить.
Рита потихонечку развеселилась.
- Перов к ней точно не подойдет.
- А вот это и будет нашей задачей, можно сказать сверхзадачей, вытащить Перова в гости в дурдом к Оленьке.
- Знаешь, все-таки это как-то попахивает.
- Согласен, говнецом попахивает. Но тебя эта целка еще не достала?
- Признаться, достала.
- Да она всех достала. То она с тем хочет, то с этим. В результате до сих пор девица. Теперь вот Перов на горизонте всплыл.
- Послушай, но она на полном серьезе уверяет, что Перов - это у нее серьезно.
- Ты вспомни, сколько у нее было таких серьезных.
Рита задумалась, потом взяла сигарету, медленно закурила и тихо сказала:
- Я вот сейчас припомнила - ни одного. Давай не будем.
- Ладно, кончай, давай положим ее в койку.
- Как? Ты ее не знаешь. Если она в Перове никаких чувств не заметит, то она не ляжет.
- Спорим, ляжет.
- Не хочу.
- Спорим, ляжет, потому что заметит.
- Я одного не могу понять, что ты так на нее взъелся.
- Да мне эта целка просто поперек горла, или кость, если тебе лучше представить. Надоела. Хочется ее невинности лишить.
- Ты бы лучше чем-нибудь бы занялся, чем Оленьке Федорчук в койку лезть.
- Ритка, я тебе уже сказал, что с прошлым я завязал. Я теперь и на километр к музыкантам не приближусь.
- Ты бы подумал, а как мы жить будем?
- Роман тиснем и капитал проедим, а потом новый напишу.
- Прямо как Вайцеховский. И скоро ты его, этот роман, напишешь?
- А вот Оленьку девственности лишим и напишу.
- Ну и флаг тебе в руки, - раздраженная Рита налила чаю, причем одной себе, Алексу не предложила, и принялась курить, глядя в окно.
Алекс же бегал по комнате, что-то бормотал и изредка потирал руки. Ему было очень смешно.

Меж тем, как Алекс бегал по комнате, хихикая про себя и потирая руки, Котова выпила чаю, выкурила сигарету и решила, что шутка с Оленькой слишком затянулась. Она еще немного подумала, как ей быть, и решила поставить на ревность. Все-таки ревность Алекса гораздо лучше, чем будущий Оленькин позор. Котова ни секунды не сомневалась, что из Оленькиной магии может получиться очень большая оргия, и кто там лишит девственности Федорчук, это еще большой вопрос. Итак, она решила довести Алекса до настоящего ревнивого накала, спровоцировать ссору, а потом помириться. Недаром ей многие говорили, что она умна, и в голове у нее что-то есть.
Тем временем Алекс успокоился, прилег на диван, посасывая сигарету и тряся пепел в ее любимое блюдце. "Так, это надо принять к сведению, и как блюдце не жаль, необходимо его разбить", - Котова принялась, расхаживая перед диваном, на котором кайфовал Алекс, медленно раздеваться. Чтобы ему было понятно, что раздевается она не для него, она предварительно совершила несколько ничего не значащих телефонных звонков, встречи с этими людьми можно было безболезненно пропустить, и принялась уже откровенно снимать с себя белье, при этом она поглядывала на своего друга. В глазах его она заметила сначала изумление, затем непонимание, а потом заметила грусть и ей стало его жалко. Но допустить, чтобы на какой-то пьянке Оленьку Федорчук выебал какой-нибудь жлоб типа, скажем, Саввина, она не могла и молча продолжала свое дело. Итак, она разделась абсолютно догола и пошла в ванну. Там действительно приняла душ. Слишком замучил запах пота, появившийся в кофейне, при мысли о том, на что готова Оленька. Или она ошибалась, пот появился после скандала на кухне. Всегда, когда волновалась, она потела. Ну, ничего, теперь пусть попотеет этот изувер, которому, видите ли, надоела девственность Оленьки Федорчук, и он решил пошутить. Она хорошо представляла себе шутки музыкантов, и судьбы такой Оленьке вовсе не желала. Приняла душ, медленно, очень медленно, чтобы потянуть время, дать дозреть этому идиоту на диване и допереть, что не в гости она собирается, а трахаться, и именно с тем самым бывшим, вытерлась и вышла.
- Ну, как, ничего я выгляжу?
Алекс, на удивление, никак не отреагировал. Он лежал, закатив глазоньки в потолок, и молча шевелил губами. Тогда она, напевая Коэна, которого Алекс всегда ассоциировал с Саввиным, начала ходить по квартире, придирчиво примеряя белье. То оденет одни трусы, то другие. Наконец она поняла, что Алекс просто не реагирует на нее, и разозлилась. Она решила в открытую объявить ему, куда она якобы собралась. "О, господи, дай мне сил, спаси и сохрани", - и ухнула в этот ледяной омут с головой. На удивление, опять же Алекс только поморщился и сказал что-то вроде такого: "Не мешай, я занят". "Ах, ты занят, тогда я действительно поеду сейчас к Игорьку и отдамся ему, хотя он мне чертовски за последнее время опротивел". Такая непоследовательность была Котовой частенько свойственна. Она быстро оделась, уже не обращая на друга никакого внимания, и пошла в ванну делать макияж. Так сказать, рисовать лицо, хотя прекрасно знала, что Алекс не выносит ее накрашенной. Но, как говорил кто-то из великих, чем хуже - тем лучше.
Получилось хуже. Алекс уже переместился за стол и чего-то карябал там в тетради неразборчивым почерком. Вернувшись от Саввина, она решила это прочитать. Все шло к тому, что Федорчук и заодно ей самой подходят кранты. "А может, плюхнуть на это трахало, заварить кофе, потрепаться с Алексом?" - мелькнула светлая мысль. Похоже, так и стоит сделать. Тогда она решила позвонить Оленьке и честно предупредить ее, что никакой магии не будет, а выйдет только обжираловка, обширяловка и трахало. Причем, неизвестно, устоит ли сама Федорчук. Рита знала среди приятелей некоторых записных Дон-Жуанов от музыки. Придет, например Бахметьев, скосит глаз, выпьет лишнего, оттрахает Оленьку, а потом притворится каким-нибудь ментом, скажет: "Нарушаем", и подведет какого-нибудь невинного Перова под монастырь.
Но у Оленьки никто не брал трубку. "Опять, наверное, в ванне свои ножки бреет, тварь", - Рита шмякнула телефон об стену. Все получилось, как она хотела. Алекс из-за этого взъярился и устроил скандал. Котова же молча взяла любимое загаженное сигаретным пеплом блюдце и пошла мыть. Мыла она его долго, так, что Алекс давно уже успел успокоиться и извиниться, но все равно из нарисованных глаз текли слезы, оставляя грязные подтеки, и она, глядя на Алекса, дрожащими губами спросила:
- Ну и как тебе мое лицо?
- Лицо как лицо. Нормальное. Только умойся.
И она покорно пошла умываться, думая при этом: "Все это так абсурдно, что просто сил нет никаких".

Гауптшурмфюрер СС Хорн любил парадоксы. Сегодня он был пьян по случаю очередной ночной бомбежки бункера и наигрывал на рояле Первый концерт Чайковского. Чем не парадокс для унылых арийцев, ожидающих или Венка, или конца? Рояль был чудовищно расстроен, почему-то в последние дни он расстраивался в первые же минуты после настройки. Хорн морщился, но героически извлекал мощные аккорды.
Русские бомбили Рейхсканцелярию, Хорн атаковал в полтретьего утра притихших обитателей бункера красивой музыкой грязного славянского варвара.
"Все-таки недочеловеки тоже кое-что могут. С Вагнером не сравнишь, любимый композитор фюрера выше всех на голову, но все же..." Хорн неверным жестом опрокинул внутрь рюмку коньяка. Закурил крепкую голландскую сигару. "Венк не придет, слишком поздно. Не хотелось бы кончать жизнь в этом бардаке..."
Он оглядел большую комнату, скорее, небольшой зал, где фюрер любил слушать музыку. Комната была завалена всевозможным хламом. Повсюду валялись папки для бумаг, сами бумаги. Изредка попадались пустые бутылки.
"Порядок приказал долго жить", - подумал Хорн и, взяв нелепый диссонансный аккорд, выбрался из-за рояля. Шутка потеряла свою прелесть. "Все равно эта пьяная сволочь ничего не слышит. Все спят. Я один, как Зигфрид, борюсь с тяжелым опьянением и небезуспешно..."
Гауптштурмфюрер, качаясь, вышел в коридор. В тусклом свете желтых ламп его тонкое аристократичное лицо приобрело зловещий вид. Хорн скорчил рожу в пустоту и, прижимая к груди бутылку французского коньяка, побрел вглубь коридора.
Внезапно он услышал странные звуки. Тихо, почти неслышно, в одной из комнат пели. Пение было более чем странное. Хорн затих, прислушался. Наконец он установил источник звука. Пение доносилось из сто девяносто четвертой комнаты. Хорн с трудом вспомнил, что комната эта считалась в бункере особой. В ней размещались сотрудники клиники "Шарите". Хорн поморщился. Он вспомнил темные лица, раскосые глаза, высокие скулы. Монголоиды. Команда "Z"... Все простые обитатели бункера старались держаться от них подальше. Никак не соприкасаться.
Хорн стоял и вслушивался в пение. Это было настоящее горловое пение тибетских лам. От комнаты, казалось, исходили зловещие флюиды. Гауптштурмфюрер поежился и отхлебнул прямо из бутылки. "Не дело арийскому офицеру бояться каких-то узкоглазых..." Но аура зла уже окутала его, по спине потек холодный пот.
Пение стало громче, за дверью кто-то завозился, послышались какие-то голоса. Среди них Хорн уловил женский. "Странно, что делает дама среди этих в такое время?" С точки зрения Хорна, монголоиды не обладали никакими человеческими свойствами. Достаточно вспомнить их отрешенные лица, пустые глаза и вечное молчание. "Нет, не может быть у них в такое время дама. Это извращение. И почему они поют?"
Голоса умолкли, пение стало громче. Пот выступил на лице гауптштурмфюрера, заливал глаза, но он буквально оцепенел. Ему хотелось убраться отсюда, причем как можно быстрее. Но он не мог. Пение околдовало его. Ноги перестали слушаться, он застыл на месте. Липкий страх распространялся по спине, потом пропитывая рубашку. В голове не было ни одной мысли.
Пение неожиданно утихло, Хорн снова услышал голоса. Дверь плохо пропускала звуки, и он смог уловить только несколько обрывочных слов: "хорошо", "зеркала", "получилось". Наконец, он узнал голос говорящего, это был Коблец. "Дьявол, во что я впутался. От него лучше держаться подальше". Но уйти Хорн не мог. Застыл как изваяние у двери в сто девяносто четвертую. Осторожно пошевелил рукой. Оказалось, что он может ей двигать. Хлебнул еще коньяка. Но не помогло...
Дверь неожиданно распахнулась. Хорн обрел способность двигаться. Он быстро отпрянул, но не успел ни о чем подумать, как на пороге комнаты возникла женщина. Она была одета в шерстяное синее платье, коричневые чулки и синие туфли. Взглянув ей в лицо, Хорн оторопел. Он был сражен ее ослепительной надменной красотой. Чем-то неуловимым она напоминала Еву Браун. Но, несомненно, это была не Ева, а другая женщина. Хотя, она вполне могла сойти за ее сестру. Но у Евы Браун сестры далеко и гораздо младше. Этой же женщине было лет тридцать. Хорн пьяно улыбнулся, но глаза его сделались колючими. В этой комнате творилось нечто странное, непонятное.
Женщина прошла мимо него по коридору, задела рукавам его рукав. От нее исходило хорошо ощутимое тепло. Серые глаза в обрамлении длинных пушистых ресниц были прекрасны. Хорн постепенно трезвел.
Женщина в синем платье прошла мимо него по коридору. Она направлялась к запасному выходу в сад. Хорн постоял немного и направился за ней. Женщина легко распахнула тяжелую дверь и выглянула наружу. Налет давно кончился, в ночном саду было тихо. Она оглянулась, внимательно посмотрела Хорну в глаза и шагнула в сад. Закрыла за собой дверь. Посмотреть, что она делает в саду, Хорн не решился. Она подавляла его. И не только своей красотой. В женщине чувствовалась неясная, непонятная сила. И с этой силой, Хорн это отчетливо понимал, лучше было не связываться.
Впрочем, Хорн настолько хорошо настроился на незнакомку, что мог не глядя сказать, что она сейчас делает. Вот она подошла к изуродованному осколками бомб и снарядов дереву, прикоснулась к его стволу. Вот она провела длинными пальцами по коре. Ногти оставили на ней легкие следы. Вот она смотрит на Луну, укрытую пеленой туч, губы ее шевелятся, словно она шепчет молитву. Наконец, отходит от дерева, направляется ко входу в бункер.
Хорн стоял и смотрел, как она вошла, еще раз внимательно взглянула прямо ему в глаза, потом приблизилась и вдруг сказала: "Прощайте, капитан, мы с вами больше не увидимся..." В голосе слышался неуловимый славянский акцент. Во всяком случае, в ней не было ничего монголоидного. Хорн расслабился и тут же напрягся.
"Вас зовут Хорн. Не так ли?"
Даже этому он не удивился. Мало ли какими способностями могут обладать женщины из комнаты сотрудников клиники "Шарите", комнаты, в которой находится Юрген Коблец.
"Ну а меня - Марго. Не умирайте, Хорн. Все будет хорошо. Все должно быть хорошо..."
По ее лицу скользнула странная гримаса. Хорн подумал, что ей не совсем хочется, чтобы все было хорошо. Женщина уходила от него по коридору, оставляя мокрые следы на бетонном полу. Вот она приблизилась к двери в сто девяносто четвертую, еще раз оглянулась. В этот момент Хорн почти любил ее. Дверь захлопнулась. Тут же возобновилось горловое пение.
Гауптштурмфюрер подошел к двери и внимательно оглядел ее.
Пение стало громче.
Тогда он, отхлебнув из бутылки, молча бросил ее в дверь, как противотанковую гранату в Т-34. Бутылка разлетелась вдребезги, но ничего не произошло.
За дверью продолжали зловеще петь монголоиды.

- Нет, я все-таки там был. Какой может быть гипноз? - Алекс нервно ходил из угла в угол и изредка посматривал на Перова.
- Да очень простой гипноз. Мы же с Ритой там были.
- Где это - там?
- Да в квартире у нее, когда этот урод тебя отправил в бункер.
Якобы. - Перов стоял на своем.
- Не якобы. Я действительно там был и пожал руку Гитлеру.
- А еще комсомолец, - ехидно заметил Перов.
- Бывший, - машинально отметил Алекс, но тут же отреагировал: - А причем тут это?
- Ну, как же, комсомолец пожимает руку Гитлеру и ведет с людоедом задушевную беседу. Полный абзац! Да пойми ты, что это - просто иллюзия. Гипноз.
Алекс схватился за голову. - Нет, это клинический случай. Как ты не понимаешь, я ведь даже запахи бункера помню. И потом, этот Шмитц...
- Кто- кто?
- Виктор Шмитц. Когда лама стукнул меня по спине, я почти сразу же увидел другого монголоида, в абсолютно другой комнате с коврами и диваном, на котором сидел этот самый монголоид и ехидно так улыбался - ну, совсем как ты, Сережа.
- Ладно, брось заливать. Какой еще Виктор. Я видел тебя вот тут, - Перов вскочил и сделал несколько шагов к двери, ведущей в коридор. - Ты стоял вот здесь, с полузакрытыми глазами и изредка что-то бормотал. Потом вдруг зачастил: "Хитлер, Хитлер" и что-то там еще, мы с Ритулей так и не разобрали. Говорю тебе, все что ты, якобы, видел, есть ни что иное, как просто галлюцинации, если уж с гипнозом не можешь примириться.
Алекс только покачал головой.
- А что ты еще помнишь? - поинтересовался Перов.
- Ну, помню, как шли по коридору, где стояли вооруженные до зубов люди в черном.
- Часто стояли?
- Что?
- Часто, спрашиваю, стояли или разреженно? Ну, много их было или нет?
- А почему тебя это интересует? - Алекс потихоньку начинал заводиться. Он никак не мог привыкнуть к мысли, что все это была "наведенка".
- А интересует меня это потому, что я потом пойду в библиотеку, разыщу там какие-нибудь книжки про последние дни Рейха и сравню, что ты мне говоришь с тем, что пишут люди, почерпнувшие сведения из документов.
- У тебя ничего не выйдет. Если лама мне телепатировал, а, как ты утверждаешь, что он молчал и просто смотрел на меня так, словно хотел прожечь во мне дыру, то...
- Во-во, именно так и смотрел. Рита при этом почему-то очень злилась. Ей этот эксперимент совсем не понравился. Особенно не понравилось твое состояние после того, как ты вышел из транса.
- Странно, я, почему-то, помню все, что со мной происходило там, но ничего не помню из того, что было потом здесь.
- Да ничего и не было, ты просто упал бы на пол, если бы не Рита...
Алекс обхватил руками голову, пытаясь припомнить, что с ним
произошло после того, как он вернулся в Ритину квартиру из бункера фюрера. Он до сих пор не верил, что это была всего лишь элементарная галлюцинация.
- А возможен, Сережа, такой вариант, что я исчез, а монголоид вас в этот момент загипнотизировал?
Перов тупо посмотрел на Алекса и глупо захохотал.
- Возможен, почему нет? С этим чертовым монголоидом все возможно. Только это было бы слишком сложно. Зачем нас-то гипнотизировать? Исчез себе, ну и ладно. Потом бы появился, а мы-то с Ритой тут при чем. Зачем создавать видимость гипноза вместо самого гипноза?
Алекс молчал. На этот аргумент возразить было нечего. Но он не сомневался, что только пока было нечего. Через некоторое время он надеялся собрать побольше фактов о монголоиде и его приемах, а, главное, побольше выяснить о его истинных целях, и тогда... Правда, он не знал, что последует тогда, но был уверен, что что-то обязательно должно последовать. Во всяком случае, он намеревался выяснить все до конца, а выяснив...
Тут тоже возникали некие подводные камни в виде Котовой, но что-то же можно придумать, придумать и сделать так, чтобы с ней ничего не случилось. О себе он пока что не думал. Или боялся думать. Вот о Рите - пожалуйста, хотя временами ему становилось страшно при одной только мысли, что монголоид затевает нечто темное в отношении не только Вайцеховского и Реброва, но и в отношении Риты Котовой, а этого он вынести бы не смог.
- Ладно, Алекс. Советую тебе принять горячую ванну, а потом - холодный душ. Тебе необходимо, просто необходимо расслабиться. Давай, дуй в ванную, а я пока забью пару косячков. Ничто так не способствует расслаблению как хороший план.
- Да, Сережа, план, причем хороший, не помешает. Но, давай уж разберемся в ситуации до конца. Что я делал после того, как?..
- Ну, все было очень просто. Ты стоял как столб и бормотал "Хитлер, Хитлер", потом монголоид коснулся твоего лба и врезал по спине. Ну, ты и начал падать, Ритуля еле успела тебя подхватить. Она просто была ближе. Согласен, что это не женское дело, хотя Флоренс Найтингейл...
Алекс плюнул на все и пошел домой, он хотел перевести еще один кусок из Перовской тетради. То, что там было написано, постепенно захватило его, хотелось узнать, что же произошло дальше. К тому же он кожей чувствовал, что в конце должен быть ответ. Ответ на все их с Риткой вопросы...

Оленька стояла перед зеркалом и как-то для себя непривычно напряженно размышляла о том, какую же ей выбрать помаду.
Было раннее утро, а она уже на ногах, что, обычно против ее обыкновения, и готовится к важной встрече. Она внимательно разглядывала себя в большое старое зеркало, висящее на стене в ее комнате. И ничего особенного там не видела. Самое обыкновенное лицо: тонкий, с горбинкой, носик, немного длинноватый, ну да ладно, тонкое же, с хрупкими чертами лицо, заостренный подбородок и узкие хищные губки, которые она умела иногда прелестно надувать, когда ей что-нибудь не нравилось. Нет, на такую никто не клюнет, если не подкраситься получше. А сегодня надо особенно подкраситься.
Оленька улыбнулась, обнажив маленькие белые зубки. Ровные, красивые. Единственное ее достоинство...
Сегодня родители должны покинуть квартиру и, оставив ее одну в городе, убыть на дачу. Впрочем, папочка уже давно буквально живет на этой дурацкой даче, а мамочка только сегодня освободилась в школе и вот наконец собралась поехать к нему под Коченево.
Размышления дочери прервала Валентина Александровна Федорчук, немолодая, но еще стройная дама лет сорока пяти. Она вплыла в Оленькину комнату и нежно, но приторно, как показалось Оленьке, произнесла: - "Оленька, кушать будешь?" С завтраком мамочка опоздала. Оленька уже позавтракала, правда, не очень, но, все-таки: бутербродик со шпротным паштетом и чашечка хорошего индийского чая из пачки со слоном. Так что есть ей нисколько не хотелось, но, чтобы не обижать мать, она все же спросила: "А что на завтрак, мамочка?"
Валентина Александровна обрадовалась и начала перечислять то, что она успела быстро приготовить для утреннего стола. "Все свое. Самое лучшее... Картошечка, маринованные грибочки, можно достать из холодильника огурчики... "
Оленька скривила рот и лениво протянула: - "Ну, мамочка, ты же видишь, я занята. У меня сегодня важная встреча с другом".
Друга, по крайней мере, такого, о котором подумала Валентина Александровна, услышав какой-то непривычно томный голос дочери, у Оленьки не было. Но Оленька Федорчук не теряла надежды его приобрести. И если не щелкать клювом, как любит выражаться некий Тюза (неотесан и груб, но иногда замечания его звучат удивительно верно), то это можно провернуть уже в ближайшее время. Все говорит о том, что Перов, этот милый, милый Перов, скоро поддастся ее чарам и будет принадлежать ей, только ей одной.
Оленька загадочно заулыбалась своим мыслям и так же лениво, как и минутой раньше, растягивая слова, сказала матери: "Ну, все! Иди, мамочка, ты же видишь, я ужасно, ужасно занята!" Под конец фразы она не выдержала и потаенная радость того, что она остается на несколько дней одна дома, вырвалась наружу. Валентина Александровна вышла, покачивая головой. Мало у нее забот с мужем и дачей, с которой тот не может расстаться, хотя у него на подходе докторская и надо бы заниматься ею и женой, а не пилить дрова и топить печь под Коченево, почитывая в свое удовольствие, то и дело прихохатывая, огоньковские разоблачения.
"Лучше бы занимался своими стоиками и мной. Я ведь еще в том возрасте, когда... В конце концов, мне ведь немного нужно... Да и дочь беспокоит, вон, гляди-ка, как обрадовалась." Снова, как в прошлом месяце, в доме появятся странные волосатые личности, будут пить портвейн и стучать ногами по полу, танцуя свои странные танцы. А в прошлом году на день рождения дочери пришли панки. Матерились, не стесняясь взрослых людей, выпили тайком французский одеколон, стоявший на столике у кроватей в их с мужем спальне и потом заблевали ванную комнату. Танцевали, как выразилась Оленька "пого" и у них, видите ли, захватило от этого дух. Но все это было бы ничего, только кто-то какой-то краской, страшно вспомнить, не то, что сказать, похожей на кал, написал на стене в гостиной "Панки, хой!". Она долго потом допытывалась у Оленьки, что же это такое - "хой", но та, как могла, уклонялась от ответа, а, может быть и сама не знала, что же это значит.
Валентина Александровна, задумчиво качая головой, пошла собирать вещи, размышляя о превратностях переходного возраста. Как педагог, она хорошо знала все признаки этого периода, но ловила себя на мысли, что у многих молодых людей этот этап жизни несколько затянулся.
Оленька же, выпроводив мамашу из комнаты, снова уставилась в зеркало и принялась перебирать тюбики губной помады. Сегодня она хотела навестить Котову, а перед нею нельзя выглядеть как-нибудь. А Котова, она - такая. Правда, Рита не сплетница, но зато как посмотрит, то сразу чувствуешь себя гадким утенком с плоской маленькой грудью и рыжими тусклыми волосами.
"Правда, стрижка у меня модная и, хотелось бы думать, сексуальная. Каре. Коротко и сердито. Плюс к этому, с прической долго не надо возиться. Нет, мамочка у меня - молодец, посоветовала подстричься и как раз во время. Ведь мне уже скоро двадцать, сколько можно ходить с косою? К тому же Перов, наверное, не любит длинные волосы, потому что ни разу не обратил на меня внимания так, как мне хотелось бы..."
То есть, Перов на тусовках неоднократно беседовал с нею о тоталитаризме и демократии, о свободе и терроризме, государственном и групповом, но ни разу не предложил ей сходить куда-нибудь выпить кофе вдвоем. Ну, мог бы хоть на "Рембо" пригласить, все-таки нашумевший фильм. У его друга есть видик, мог бы как-нибудь устроить совместный просмотр... Котовой хорошо, на нее мужики давно западают, только выбирай себе подходящего. И странно... Что она нашла в этом длинном тощем Алексе, который ничего не делает, непонятно на что живет и говорит, что пишет повесть? Котова утверждает, что он даже ей не дает читать то, что написал, и не желает давать вообще кому-либо, и что его еще не все удовлетворяет с точки зрения литературы. Надо же, второй Джойс! Не удовлетворяет с точки зрения литературы!
Дал бы мамочке, она филолог, заодно бы и сказала, чего стоит вся его писанина. Хотя сейчас перестройка, папочка говорит, что скоро все может круто измениться, причем во всех сферах. Могут даже и творение Алекса напечатать. Правда, стихи он пишет неплохие, но уж больно закрученные, и ритм тяжеловесный. Оленька запомнила, как папочка прочитал несколько стихов Алекса, которые она выпросила под большим секретом у каких-то общих друзей, и сказал, что "сей молодой человек тяготеет к гекзаметру. Но и такому стихосложению надо учиться".
Оленька засмеялась и показала зеркалу язык. "Вот тебе, задавака! Съел?" Когда Алекс был в который раз мысленно уничтожен и распят на кресте бездарности, Оленька переключилась на Перова.
Этот, в отличие от предыдущего объекта ее мыслей, был по-настоящему талантлив, только тщательно это скрывал. Перов был будущим кандидатом наук. Для Оленьки, которая путала интеграл с глаголом, это было все! Кроме того, ОН пишет стихи! Оленька так и подумала о Сергее - большими буквами. В голове всплыли строчки из того, что он читал, изрядно подвыпив, на дне рождения у Тюзы, которое состоялось буквально несколько недель назад.
"В сибирской деревне живу, по утрам ношу воду и уголь..." И все это сопровождалось такими благородными жестами... "Словно принц в изгнании", - подумала тогда она и, вот тогда-то ей и пришла в голову мысль о том, что Перов является ее суженым. Конечно, он ей и раньше нравился как мужчина, но его слова "а мог бы быть амстердамским хиппи или плэйбоем с Майами-бич" напрочь свернули ее мозги в сторону соблазнения несостоявшегося плэйбоя. Именно тогда она решила принять все меры к тому чтобы уже в этом году соблазнить Перова и отдаться ему в самой романтической обстановке. А в том, что Перов сумеет организовать эту обстановку, причем с ее помощью, Оленька не сомневалась. Именно тогда она вняла совету мамочки и остригла свои длинные волосы. Наверняка Сереженьке не понравилось бы. "Он бы в них запутался бы в самый ответственный момент" - мелькнула шальная мысль и тут же исчезла. Все внимание Оленьки пожирали мысли о встрече с Котовой.
Вот сейчас она наложит последние штрихи на свое лицо, и позвонит своей, нет, не подруге, а просто знакомой, хотя и очень хорошей знакомой. Подругами они с Котовой не были, хотя Оленька очень к этому стремилась. Если быть подругой Котовой, то перед тобой будут открыты все двери, а это же - о! Рита, без сомнения, является стержнем светской жизни Энска. По крайней мере, той его части молодого населения, которое связано с музыкой. И не просто музыкой, а музыкой в стиле РОК. А какие статьи она иногда пишет в газету "ЭНСК"! Просто закачаешься. Причем не скрывается, как некоторые, под псевдонимом, потому, что статьи резкие, хлесткие, в общем, клевые статьи. И умная, и красивая...
Оленька тщетно пыталась подавить в себе ревность. У нее тоже есть свои достоинства. Вот, например, Вайцеховский недавно предлагал ей играть в группе "Закрытые конторы", но она скромно отказалась. Все-таки, она хорошо понимает, что музыку она делать не умеет. Она скорее исполнитель, чем композитор. Да и то, ее ведь этому в музыкальном училище и не учили. Но "не боги горшки обжигают", как мудро заметил Олежек Вайцеховский, а Олежек - это тебе не футы-нуты, это фигура в мире рок-музыки города. И если он предлагает, то стоит над этим подумать.
Словом, жизнь прекрасна, несмотря на Котову и Алекса. Несмотря на то, что Перов на нее пока и не смотрит. Но это пока. Пока не смотрит, а потом она найдет способ, как залучить его в свои нежные сети. На худой конец, можно будет посоветоваться с мамочкой... Лишь бы тут ничего не произошло за то время, пока она крутится на даче. А то опять начнет выяснять про свой хой... Она вспомнила ту давнюю историю и расхохоталась. В голову проник Гребенщиков со своей старой песней: "Береги свой хой!"
"Да, да, Перов! Береги свой хой!"
Оленька быстрыми движениями наложила бледно-розовую помаду и, еще раз взглянув в зеркало, сделала несколько танцевальных па. Жизнь была прекрасна!
Она пошла звонить Котовой.

Голова походила на распухший шар. Глотать было больно, жгло горло. Губы пересохли и потрескались. Вайцеховский лежал, свернувшись эмбрионом на кровати, натянув на голову одеяло. Кровь пульсировала в висках. Хотелось пить, но встать было просто невозможно. "Скоро, скоро я сдохну..." - вращалась, словно фреза, в голове пустая одинокая мысль. Умирать не хотелось. Хотелось встать и двигаться, но не было сил. Вайцеховский поднял голову и взглянул на часы - полпервого ночи. "Спать... Нужно заснуть. Иначе неизвестно, что будет..." Он медленно натянул на голову покрывало. "Голова лопнет, вот что будет". - неожиданно для самого себя он рассмеялся. Голосов не было. Сильно болело тело и голова, но голосов не было. "Это хороший признак. Они оставили меня в покое. Я им не нужен. Я им неинтересен. Как и Рите". Мысль о Рите ярким всполохом пронеслась в измученном мозгу Вайцеховского и увяла. Думать о чем-либо не хотелось. Хотелось лежать и наслаждаться покоем. Наслаждаться пустотой в голове.
Неожиданно он услышал странный треск, словно шевелились рассохшиеся половицы пола. "Странно, пол-то у меня бетонный. Линолеумом крытый. Какие половицы?" На кухне кто-то перемещался. Что-то скрипело и тяжело двигалось. Вздыхало.
Вайцеховский поморщился. Вставать не хотелось, но не хотелось и терять контроль над происходящим. Необходимо было разобраться с шумами. Он попытался встать, но резкий, животный страх скрутил живот, потом выступил на спине. "Кто там бродит?" Вопрос навязчиво, угловато ворочался в голове. Мешал разобраться с чувством неясного темного ужаса, склеившего его губы. "Черт, чего я боюсь? Я же один. Дома-то ведь никого нет. Я один, один." Он несколько раз, словно заклинание, произнес последнюю фразу. Помогло. Страх постепенно исчез, вместе со страхом исчезли и странные звуки. Вайцеховский потянулся, скинул с себя покрывало. Он решил встать. Неожиданно мышцы ног пронзили ледяные иглы. В голове застучало, из носа пошла кровь. Он запрокинул голову, стараясь унять поток крови, руками зажимал нос, но тщетно. "Надо лед или холодной воды. Да что же это такое?" - Вайцеховский перепугался. - "Давление скачет. В первый раз кровища из носа хлещет. Как бы не истечь полностью, до дна..."
Он опрокинулся на спину, вжался в подушку, размазывая по лицу кровь. Та постепенно свернулась, заскорузлыми полосами сморщив лицо. "Необходимо умыться. Надо быть чистым". - пронеслось в голове. "Сегодня все решится. Сегодня я пойму, что со мной происходит". - Леденящий ужас снова накатил волной, вмял в постель.
"Что, пантик, вентишься на вымпертах?" - вторгся в сознание чужой ядовитый голос.
Вайцеховский обомлел. "Началось..." - успел подумать он и провалился в густую теплую черноту.
Пальцы его меланхолично поглаживали гриф гитары. Голова болела. Сильно болела. Так же сильно, до слез, резало глаза. Вайцеховский недоверчиво глазел вокруг. Мысли застыли. Ему было одиноко и страшно. "Если бы все повернуть назад, - с тоской подумал он. - А что - назад? А все. Всю жизнь".
Он постепенно начинал понимать, что происходит. Кто-то методично сводит его с ума, кому-то он перешел дорогу. Кто-то хочет его смерти. Мысль о смерти придала ему сил. Он громко выматерился и встал. Нельзя поддаваться, необходимо бороться, необходимо что-то делать, иначе он спятит. Превращаться в задвинутого шиза, наподобие Перова, ему не хотелось. "Это все колеса и гашиш", - в который раз подумал он и рассмеялся. - "А ларчик-то просто открывался. Необходимо выкинуть травищу. Избавиться от наркотиков и лечь спать, тогда как рукой все снимет". Вайцеховский недоверчиво покрутил головой, вспомнив, что неделю назад он уже выкидывал колеса в унитаз. Не очень-то это ему помогло. И тут же нахлынули воспоминания. Вайцеховский понимал, что не надо думать об этом, но остановиться не мог. Рита засела в его голове и грызла, грызла, грызла своими острыми белыми зубками.
"Она меня ненавидит", - наконец решил он и ничком упал на подушку. "Проклятая стерва, ненавидит меня, хочет, чтоб я сдох. И зачем я ей сказал, чтоб она меня повесила?"
"Во-во!" - подтвердил тонкий голосок, - "Это самый лучший вариант, дружок. Тогда всем будет хорошо".
Вайцеховский ошарашено спросил: "Кому - всем?"
Голосок невозмутимо ответил: "И тебе, и нам. Но в первую очередь тебе".
"Это какой-то абсурд, - подумал Вайцеховский, - Почему мне будет хорошо?"
"А зажился ты на этом свете", - ехидно ответил голос, - "пора и честь знать, хватит небо коптить! Сделайся, лучше будет".
"Оставили бы меня в покое. Плохо мне", - неведомо кому пожаловался Вайцеховский, понимая уже, что не оставят, доконают его. Он встал и медленно прошелся по комнате. Тело ломило, но двигаться было можно. Головная боль неожиданно прошла. Наступила даже какая-то ясность. Он отчетливо представил себе, как падает с Коммунального моста. Ударяется о воду и... Дальше он думать не мог, боялся. Голоса хихикали где-то в стороне, не мешали, понимали, что Вайцеховский созрел и нужно пока его оставить наедине с самим собой.
Наконец, он выпрямился и вслух произнес: "Достали вы меня. Пора сделаться, хрен с вами. Только как?"
"Вниз, вниз иди", - зашуршал вкрадчивый бархатный голос.
"А, может, вверх?" - лениво спросил Вайцеховский. Похоже было, что он сдался, подпал под действие голосов полностью. Не мог контролировать себя.
"А, может, и вверх", - согласился голос. - "Только вверх труднее"
"Ну и что? Добились своего. Ненавидит она меня, вот что". Вайцеховский нервно ходил по комнате. "Если бы не это, черта с два вы бы меня взяли".
"Да не в этом дело", - загадочно протянул голос. - "Не в ней дело, а в тебе. Не нужен ты здесь. Не нужен".
"Да я и сам знаю, что не нужен ни ей, ни себе. Никому не нужен..." - Вайцеховский едва не плакал. Сознавать свое кромешное одиночество было до боли и слез обидно. "Куда все подевались, раньше толпами тут тусовались, а как наступил момент, так и нет никого..."
"Ты не рассуждай, а делайся", - раздраженно зашипел голос. Видимо Вайцеховский уже переполнил их чашу терпения. "Делайся, гад, быстрее. У нас тут других забот еще полно".
"Каких еще забот?" - подумал Вайцеховский. Умирать не хотелось.
"А придется", - голос давил, не отступал. - "Давай по-быстрому, раз - и в энтерике. К нам попадешь. Лучше будет".
"Лучше уже не будет", - Вайцеховский попытался унять дрожь в руках, но безуспешно. В глазах мелькали какие-то пятна, сильно чесался нос. "Какая глупость, я последние минуты доживаю, а тут нос чешется". Вайцеховский усмехнулся и быстро схватил гитару. Струны блестели в ярком электрическом свете, завораживали. Он начал судорожно вертеть колки. Первая струна со стоном лопнула. Вайцеховский выругался. Он спешил, его охватило странное возбуждение. Хотелось побыстрее покончить со всем этим. Покончить со всей этой смрадной жизнью, которая явно не удалась. "Дура она. Не подозревает даже, что больше меня не увидит". Он снял вторую струну, повертел ее в руках. "Ну а теперь что?" - он, казалось, спрашивал совета у голосов, втайне еще надеясь, что ему скажут "отбой".
"Делайся быстрее, не думай. Увидишь, как это сладко", - загадочно прошептал голосок и утих. Вайцеховский принялся лихорадочно вязать петлю.
Гибкая струна не поддавалась. Вайцеховский ругаясь и плача вертел ее в руках, стараясь сделать все тщательно и как можно быстрее. Наконец петля получилась. Он внимательно рассмотрел ее и удовлетворенно хмыкнул. Все готово. Можно было приступать. Неожиданно ему пришло в голову, что ее некуда прикрепить. Он бросил взгляд на окно. "Ерунда, карниз не выдержит. Что же делать?" - тут его взгляд остановился на дверной ручке. "В самый раз, не на батарее же вешаться. Распухну от жары". Он постоял немного, потом подумал, что и так распухнет, представил себе синюшное лицо, выпученные глаза и вывалившийся язык. Бросил струну на пол, постоял еще немного, потом поднял ее и шагнул к двери.
"Так надо, Олег, так надо. В покое тебя они не оставят..." Ему на мгновение стало интересно, кто же это "они", но он отбросил эту ненужную сейчас мысль. "Не нужно об этом думать. Они потом мне все объяснят, когда я сдохну".
Вайцеховский медленно привязывал петлю к дверной ручке. Оттягивал момент. Медленно же потянул струну вниз, с силой налег на нее. "Выдержит, хорошо привязал", - подумал он и закурил сигарету. Вешаться расхотелось. Все было готово, но никакого желания умирать он не чувствовал. "Похоже, это морок. На кой черт я это затеял? Что я хочу этим доказать? Чего им надо от меня?" Сигарета медленно догорела. Вайцеховский осторожно затушил ее и положил в пепельницу. Никогда еще он не чувствовал такого желания жить. Жить, несмотря ни на что, ни на голоса, ни на отвергнувшую его девку. Смешно из-за такой ерунды кончать с собой.
"Это не ерунда. Во всем этом скрыт большой смысл. Если ты сделаешь это, то узнаешь, что к чему в этом мире", - мысль была явно чужеродной, голоса не оставили его, но снизили давление. Хотели, чтоб дошел сам.
Вайцеховский медленно обозрел составленную им конструкцию. Ему неожиданно захотелось все закончить. "Никаких записок я писать не буду. Это пошло. Глупость какая-то - писать записки. Кому интересно, из-за чего я это сделал?" Он медленно опустился на колени и вдел голову в петлю. "Ну, вот и все, привет всему..." Он лег на пол, поддерживая тело на полусогнутых руках. Тонкая струна натянулась, сдавила горло. "Перережет все к чертям", - подумал он и резко ослабил руки. Провалился вниз, повис в петле.
Было совсем не страшно. Горло сдавила железная удавка, он судорожно забился, ища опору. Опоры не находилось. Струна впилась в шею, разрезала кожу, подбираясь к мышцам и хрящам. Он пытался дышать, но ничего не получалось. "Кажется, я повесился", - мелькнула и тут же исчезла мысль. Тело его судорожно забилось, пытаясь сбросить железную удавку, но только сильнее вмяло ее в горло. Последние секунды были наполнены ужасом, он еще не потерял сознания, почему-то четко осознавая, что происходит. Он отчетливо фиксировал то, что воздух не проникал в легкие, хотя грудь его вздымалась и опадала. Петля надежно перекрыла доступ воздуха.
"Глупо", - успел подумать он, - "Бог мой, как глупо".
Глаза его выкатились из орбит, лицо побагровело, язык вывалился изо рта. По нему стекала слюна. Неожиданно он увидел перед собой Риту. Увидел как бы со стороны, сверху. Она лежала на его кровати, подло раскинув ноги. Голая. "Завлекает", - подумал он, - "Я умер, а она меня завлекает, стерва". Член его напрягся и резко встал. Он пробежал взглядом по ее телу. Грудь ее высоко вздымалась, в такт его судорожным попыткам вздохнуть. Он видел, как бьется на ее шее синяя жилка. Вайцеховский хотел протянуть руки и схватить, смять ее грудь, причинить ей жестокую боль, но не успел.
"Ты наш!"- взорвался в его мозгу громкий переливчатый голос. Тело его выстрелило спермой, забилось в пароксизме последней страсти, потом затихло, обмякло в петле и Вайцеховский умер.
На этот раз он кончил. По-настоящему.

- Блин, нужен жгут, - Димочка Резников, басист группы "Пупсы", скорчил недовольную рожу и начал вытаскивать брючный ремень. - Все вены ни к черту.
- А что, так не получается? - мрачно изучал свои "дороги".
- Да надо сказать, венки не фонтан, все пожжены. Может, в кисть поставишь?
- Иди ты! Ты что, с этими отметинами собираешься сегодня играть? Ментов в зале полно, да и Степка тут вертится, а ему я не доверяю.
- Брось, Димча, Степка свой парень, только нахера он сегодня сейшен устроил, вот чего я понять не могу. Обычно семь потов сойдет, чтобы комсу уговорить побренчать, а тут и мы и "Закрытые Конторы". Самая энская круть.
- Я слыхал, Степан даже "Гражданскую Оборону" хотел пригласить.
- Ну, это теперь проблема. Летов уже высоко взлетел, в Москвах тусуется. Это тебе не два года назад, когда он даже по общагам играл. А сейчас - у-у-у! - только в центрах. - Бахметьев взял у Димочки ремень и передавил им плечо.
- Вот и я думаю, на фига, - Димочка склонился над Бахметьевым, намереваясь ковырнуть вену.
- Стой, дай-ка я "машину" проверю, а то еще воздух вкатишь, а мне он нужен, как собаке пятая нога, я еще пожить и попеть хочу. - Бахметьев перехватил шприц и осторожно выпустил из него лишний воздух, - все, давай, душа горит!
Димочка долго ковырялся в венах Бахметьева, тот сидел молча и заворожено следил, как стальная игла проникает сквозь его кожу и пытается войти в изуродованную "централку". Ждал, предвкушая.
- Бля, тут, по-моему, "стекло".
- Не ссы, ставь, - Бахметьев сдул с верхней губы капельки пота.
- Щас, - Резников поддел вену и сильно ткнул.
- Все, есть контроль! - Бахметьев дернулся и прикрыл глаза. - Давай!
Димочка толкнул поршень и Бахметьев закатил глаза.
- Быстрее! Во, кайф! Черемуха! Все, пиздец! Ну и круть!
- Пиздец, - согласился Димочка и начал промывать "машину". - Щас и я проставлюсь.
- Да, ядреный джефчик, но уж больно жесткий. Жаль, Антуана нет. Не вовремя он сел. Ну, я все могу понять, но по такой смешной статье, как неуплата алиментов - не могу.
- Говорят, теща на него накатила.
- По-моему, жена.
- Теща. Жена у него хорошая - возразил Резников и, забросив ногу на ногу, просунул левую руку под колено. - Щас я вставлюсь и обсудим список песен.
Он долго чего-то мудрил над своей рукой, до тех пор, пока не пошел "контроль".
- Во, блин, я и не ожидал, что так получится. Джеф-то клевый, не хуже чем у Антуана.
- Да, в этом он мастер. Сколько там еще доз?
- Фиг его знает. Нам хватит.
- Угу, - Бахметьев откинулся на спинку кресла и расслабился. Его тащило. Он подумал, что сегодня можно оторваться в полный рост. Скоро подъедет Вайцеховский и он даст последние указания, как и в какой последовательности играть вещи. Гаденыш, манкирует репетициями. Вчера куда-то пропал, Попов никак не мог до него дозвониться. Наверное, опять у какой-нибудь мочалки завис. А без него и звук не такой плотный и вообще...
Димочка тем временем лежал в кресле и, лениво куря, размышлял о Жаннет. Неплохая девица, с Котовой, конечно, не сравнишь, но с той постоянно рядом Алекс, так что тут ничего не выгорит, хотя все возможно. В этой тусовке все уже между собой перетасовались.
Он принялся считать - кто с кем и когда трахался. Получалось, что каждый мужик переспал с каждой бабой по нескольку раз. Пары образовывались как-то спонтанно, сходились и распадались без каких-либо видимых причин. Он философски подумал, что это, видимо, вызвано ощущением полноты жизни.
"То есть каждый создает свою Реальность и эти персональные Реальности собираются в этакую Розу. Розу Бытия, в которой секс занимает не последнее место. Ну и, конечно, наркотики, вокруг которых все и крутится. Стальная игла похожа на стержень, вокруг которого и группируются лепестки. Хотя, может быть, иглы - это шипы? Нет, по всему выходит, что вещества просто распаковывают сознание, заставляют его работать нестандартно, не так как у остальных людей, склеивают субъективное и объективное и хера с два ты потом отличишь где твои собственные ощущения, а где - объективный физический мир. Ну и плюс рок-н-ролл. Это уже магия. Магия звуков и слов. Мы все представляем какое-то новое первобытное поколение - серьга в ухе, барабаны - бубны шаманов. Длинные волосы, вместо мухоморного отвара - джеф и калипсол, полигамия, фенечки-обереги, а в результате - "потерянное поколение". Это для них мы потеряны, а так - мы нашли свое. Нашли самих себя. Некоторые социологи, конечно, могут утверждать, что мы - осадок цивилизации, ну и Господь с ними, а мы построим свою рок-цивилизацию, расщепим "их" культуру. Revolution number nine! Только вместо крови льется сперма..."
Он хихикнул, сравнение с первобытным строем ему понравилось.
"Да, серьга в ухе... Потом кто-нибудь кольцо в нос вставит, а Борис Борисович Гребенщиков - это готовый миф уже нашей собственной цивилизации. Этакий Прометей, подаривший людям огонь своего сердца, просто Данко какой-то! А ведь складно получается. Может быть, статейку на эту тему в "Урлайте" тиснуть? Надо обдумать... А там и кровь может пролиться, потому как появились панки. Вон Летов - это же готовый Гитлер, а его альбомы, ну, возьмем хотя бы "Поганую Молодежь" - это просто "Mein Kamрf"!"
Димочка закурил новую сигарету и принялся обдумывать план статейки.
- А ведь такой стеб могут неправильно понять, - вдруг сказал Бахметьев.
- Чего, чего? - удивился Резников.
- Да про Летова и Гитлера, говорю, могут и не понять. Какой-нибудь пэтэушник может и вломить.
- А ты откуда про это вызнал?
- Да ты вслух чего-то там бормотал, я только про Летова и разобрал, - Бахметьев почесал нос и продолжил, - так что ты с "Урлайтом" не спеши, эти деятели тоже могут неправильно, не так понять, обвинят в измене правому делу и группа наша накроется. А я еще в Москве хочу поиграть. Ты лучше скажи, почему Ребров из окошка выкинулся, чего ему не покатило?
- Сам не могу понять, вроде у парня все на мази было. Перетасовался, наверное. Слишком многого захотел. Или колес нажрался. Да хер с ним, он мне не очень нравился. Скользкий какой-то и все ныл - Питер, Питер, как будто в Красноярске ему плохо жилось. Я так думаю, что он просто гондон. Жену в такое положение поставил, что просто аут.
- Зря ты так, это тоже могут не так понять. Рок-н-рольное братство, сам должен чувствовать.
- Мудаку я и несмотря на рок-н-рольное братство могу сказать, что он - мудак.
Бахметьев только поморщился. Димочку никогда не переспоришь.
"Ловко, шельмец, словами жонглирует и как-то все убедительно у него получается, так, что и спорить вроде не о чем. Философ хренов. Но мысли про Летова довольно забавные. Летов уж сильно на коммунистов наезжает, а чего хочет - не понятно, наверное, Апокалипсиса. Нет, вроде Апокалипсиса он не хочет, по альбомам "ГрОб-студии" так не скажешь. Я так думаю, что он просто графоман от музыки. Впрочем, музыки у него там - никакой, а текста - в газетах круче пишут. Но вот это пресловутое рок-н-ролльное братство... "Надо всем бороться за Рок!" То есть, в нашей Системе тоже своя иерархия, свои Маркс и Ленин, свои фетиши и символы, против которых переть опасно. Нет, если вписался, то будь добр, свое мнение попридержи или откорректируй его. А то получится как с Лесковым, написал роман "На ножах", где обстебал революционеров - выкинули из либерального журнала, написал роман о помещиках, где обстебал реакционеров - выкинули из консервативного журнала. Так, что этот пример свидетельствует только о том, что в России иметь собственное мнение просто нельзя. Могут на ноль умножить. А Ребров - точно гондон, должен мне первую струну, теперь-то хуя с два отдаст. Самоубийца ебнутый."
Бахметьев посмотрел на часы и страшно заматерился.
- Олежек точно оборзел, на репетицию вчера не пришел, и сейчас до концерта двадцать минут, а его нет!
- И не будет! - В гримерку вошла Жаннет, - Повесился он.
- А ты как сюда просочилась? - спросил Димочка и тут до него дошло.
- То есть, как так повесился? У нас ведь сегодня - концерт. Ну, мудак! Полный мудак. Кто вместо него играть-то будет?
- Вчера у Багрова проходку выпросила, а сегодня заехала к Олежеку, а он - голый и - висит. Только что из ментовки выпустили, - со слезами в голосе начала объяснять Жанка.
- Ох, блядь, вот подставил! - Бахметьев с размаху запустил в стену банку с джефом, - Я тоже, наверное, сегодня повешусь, сил моих больше нет! Какой мудак!
- Пизденыш, - прошептал Димочка и уронил лицо в ладони.

Он стоял на кухне и смотрел в окно, мусоля во рту сигарету. Казалось, даже сама погода бунтовала против насилия, которому их подвергал ужасный лама. Алекс стоял и размышлял, глядя в окно. На улице творилось нечто несусветное. Ветер ломал, гнул деревья, бился в окна, заставляя рамы и стекла дрожать. "Трепетать. Заставляет их трепетать..." - думал Алекс. "Да и нас что-то заставляет трепетать. Вибрировать на границе Мира..."
Алекс до дрожи в ногах боялся ехать на сейшен. "Хорошо Перову, он никакой ответственности не несет за это действо. А я поставил и зажег свечу. Теперь на мне кровь этого идиота, который в неудачное время пел неудачные псевдорусские песни..."
Алекс уже ненавидел этого Реброва. Эту татарву чертову. "Сгубил душу, так покайся, дурак. Откажись от сегодняшнего мероприятия. Мероприятия! Надо же! Но буквально так выразился монголоид вчера во время обсуждения того, что они должны будут делать на концерте, когда сибирские панки будут мочить крутой рок. Тем более, что-то монголоид затевает с Ритой".
Алекс припоминал нечастые, но пронзительно-проникновенные взгляды ламы, которые он бросал на его подругу тогда, когда рассказывал о проекте "Валькирия". Уже сам проект по переброске энергии в прошлое, а тем более, в бункер фюрера для поддержания жизнедеятельности Третьего Рейха выглядел безумно. Алекс вспомнил отвисшую челюсть Перова и хихикнул. Все-таки не откажешь мерзавцам в остроумии. Здесь, в Сибири, скопилась просто хуева туча энергии, и как раз такой, какая могла пригодиться этим людоедам с паркинсоником во главе. Энергии ярко выраженной фашистской окраски. "Нищета народа, как духовная так и материальная и пустословие Горбача - вот корень зла!" - подумал Алекс . "А еще говорят - перестройка. Куда-то эта перестройка еще заведет. А может быть, все, что происходит в стране, связанно с тем, что эти как-то победили? Может быть, пресловутая перестройка и есть тот результат удавшегося проекта "Валькирия", о котором столько говорили большевики, а сиречь - монголоид? Все может быть. Да, после смерти Крючка все может быть. И еще - Рита... С нею тоже все может быть!"
Алекс не мог четко сформулировать свои мысли относительно того, какая конкретно ей грозит опасность, но то, что монголоид чего-то не договорил тогда, когда разворачивал перед ними широкими мазками картину победы Германии после удачного завершения проекта, зародившегося в недрах института оккультных наук СС "Ahnenerbe", который курировала эта проклятая Ева Браун. "Что она вообще могла понимать во всех этих делах?" - лениво думал Алекс. "А что понимаем во всем этом мы? Мы то оказались как раз в эпицентре событий. И пора сделать выбор".
Выбор волновал Алекса. Но проблема (вернее, по сути дела, из-за Риты - отсутствие проблемы) была в том, что ему было наплевать на эту говенную страну. Он ничего не собирался предпринимать для того, чтобы сорвать план ламы. Да, они поедут на сейшен. Да, они рассредоточатся по залу с зеркальцами в руках и будут изо всех сил помогать монголоиду качать. Качать и качать энергию обдолбанных вусмерть панков, пытающихся сбросить пар и ликвидировать общую усталость от борьбы за свое независимое существование в дебрях нынешней совдеповской политики и экономики. Новой политики и новой экономики, зарождающихся с подачи коммунистов в недрах Сибири. "Вот ведь бред. Говно сплошное! И я в этом замешан".
Алекс закурил еще одну сигарету. Решено и подписано. Он будет делать все, что ни скажет чертов монголоид, который постоянно смотрит на Ритку и думает о чем-то своем, думает, но не говорит ни слова. Но он, Алекс, будет делать все это до тех пор, пока не почувствует, что Ритке грозит опасность. А лама своим поведением настойчиво на это намекал. Чего стоит этот Аугсбург, эти намеки, что она уже была "там" и, наконец, та женщина, которую они видели вчера в зеркалах...
Да, это было эффектно! Женщина как две капли воды была похожа на Риту. Правда, монголоид уверял, что это Ева, Ева, которая занята с той стороны тем же самым, что и он, лама, то есть является проводником энергии. Но это все дешевка. Алекса на это не купить. "Разумеется, монголоид, этот проклятый узкоглазый говнюк, что-то умолчал. И если Рите будет грозить опасность, то..."
Что - то, Алекс додумать не успел. Рита обняла его сзади и начала нежно шептать в ухо. Алекс смутился. Она предлагала уединиться в ванной!
Монголоид и Перов сидели на диване в комнате и обсуждали проблему устранения еврейского населения на территории Третьего Рейха. Перов что-то горячо говорил, что - Алексу было не очень хорошо слышно, да и по большому счету не интересно.
Уединиться в ванной!
Алекс растерялся. Он не хотел Риту, но она молча взяла его за руку и повела. Повела, не смотря на то, что в комнате сидели Перов с монголоидом. Но она - хотела и поэтому Алекс безропотно пошел за ней.
- Этого так давно не было, - жарко шептала она, перебирая его пальцы. Играла, завлекала. И вела.
"Да, этого давно не было", - мелькнула мысль.
Но как что-то могло быть, если монголоид находился при них неотлучно? Да и Перов практически переселился на Ритину квартиру. И обстоятельства действия не способствовали. Эта идиотская смерть Реброва, а там, глядишь, и этого еврейчика со своей гитарой "Фендер". Алекс не хотел. Но хотела она и они оказались в ванной...

К вечеру 28 апреля подполковнику Брауну и его группе удалось собрать около восьмидесяти томов с грифом "Ева" и криминаль-комиссар Хегль был готов предъявить их фюреру.
Последний разговор состоялся в сто девяносто четвертой комнате бункера, в присутствии начальника штаба генерала Кребса и офицера для особых поручений штандартенфюрера Коблеца.
Когда солдаты охраны разложили папки на столе и тумбочках, Гитлер не стал рассматривать все документы. Он лишь открыл несколько папок и мельком взглянул на фотографии женщины, портрет которой они составили несколько дней назад с генералом Пикенброком. Особое внимание он обратил на фотографию, где женщина была снята у моста.
- Помни и верь. Август, 1939. - он прослезился и добавил, - Ты прекрасна. Но, очевидно, этого недостаточно.
Он взял перо и, зачеркнув "1939", поставил другую дату - 1989.
Коблец согласно кивнул головой: - Все будет в порядке, экцеленц.
Фюрер отложил фотографию в сторону и, не вчитываясь в текст, просто коснулся нескольких документов, испытывая от этого какое-то удовольствие.
- Все это необходимо для того плана, что я задумал, - сказал он, - Из прошлого, таким образом, сотворено будущее, которое в свою очередь, должно стать настоящим. Подполковник Браун, вы сделали самый лучший подарок на мой день рождения!
Повисла длинная пауза. Наконец Кребс нарушил молчание: - Лучше всего пустить себе пулю в рот!
- Разумеется, это так! - механически ответил фюрер. - Но кто же пристрелит меня, если выстрел окажется не смертельным? Тяжелый вопрос, слишком тяжелый. Однако, пережив этот секундный момент расставания с плотью, я буду торжествовать. Триумф! Триумф ожидает меня впереди. Должен признать, что действительность меня больше не волнует. Я обнаружил, что у нее слишком много слабых мест. Она податлива, как панельная шлюха. Но теперь у меня есть козырь.
Он помолчал, потом добавил: - Теперь я могу объявить о своей помолвке. Она состоится 28 апреля. Коблец, я возлагаю на вас особую миссию. На ней должна присутствовать та, о которой мы с вами так много говорили.
Коблец ответил: - Мы примем меры. Надеюсь, все будет в порядке.
- Я тоже на это надеюсь. - Гитлер еще раз бросил взгляд на фотографии и прошептал, - Марго, это мост над бездной. Я чувствую, ты уже здесь. Я ощущаю это всем телом. Ева будет рада тебя увидеть...
- Я могу радировать Венку, что операция "Ева" развивается успешно? - спросил Коблец.
- Да, да, конечно, - не вдумываясь в смысл, ответил фюрер и снова принялся разглядывать фотографии.
В комнате повисла напряженная тишина.

Она пустила воду в ванной, повернулась к нему и сбросила халат.
- Ритка, я правда не могу, - взмолился он, но она уже расстегивала на нем рубашку, прижимаясь к нему бедрами.
"Черт, придется уступить. Но у меня не встанет, - с тоской подумал Алекс. Рита же потянула молнию на его джинсах и он сдался, - пусть делает, что хочет. Но если не стоит, то как быть?"
Рита взглянула в его глаза, все поняла и опустилась на колени. Взяла его член губами и принялась возбуждать. Алекс обхватил руками ее голову и попытался сосредоточиться на ее языке. Стало немного легче, он почувствовал легкую волну желания и закрыл глаза. Перед его взором неожиданно возник Вайцеховский. Возникло то самое, что они видели в зеркалах и он сразу же подумал, что монголоид не простит им того, что они делали сейчас. Алекс кожей чувствовал, что то, чем они сейчас заняты, идет вразрез с планами ламы.
Эрекция наступила неожиданно. Рита все еще вбирала его член ртом, в уголках ее глаз Алекс заметил слезы и понял, что она хотела его до одури. Эта мысль настолько возбудила его, что он еле сдержался. Едва не кончил и прошептал: - Хватит, Ритик, хватит.
Она выпустила его напрягшийся член и поднялась. Шум бежавшей воды раздражал, отвлекал, но он сосредоточился и когда Рита повернулась к нему спиной, он обнял ее сзади, положил руки на грудь и ощутил напрягшиеся соски.
"Вот елкин корень, кажется, я веду себя как Вайцеховский", - перед его глазами встала т а картина... - "Вот ведь порнография, а! - и он сильно и упруго вошел в нее. Рита застонала.
- Трахай же, трахай! - молила она его. - Мне это нужно... Ох, какой ты молодец! Сильнее! Да еби ты сильнее, я больше так не могу! Я его боюсь, мне надо закрыться, о, этот лама! Я не хочу, со мной что-то сделали страшное, я не понимаю. Ничего не понимаю. Оттрахай меня как блядь!
Она двигала тазом ему навстречу и дрожала, кончая.
"Сплошная физиология прет, это не любовь и даже не секс. Это инстинкт. Она ведет себя как сука во время течки. Да и я не лучше. Животное!"
Рита кончила уже раза три к тому времени, как он выстрелил в нее спермой и приник к ее выгнутой оргазмом спине.
Она елозила руками по краю ванны и стонала, - Я - блядь, да? Я очень плохая маленькая девочка, трахни еще!
- Ритка, так нельзя, я так не хочу больше, ну пойми ты! - Алекс судорожно пытался найти какие-то слова, чтобы разрядить, уничтожить ауру страха и вожделения, окутывающую их. Бесполезно.
- Я - блядь! - всхлипнула Рита, - не могу больше! - она зарыдала и попыталась выскочить из ванной.
- Халат! Ритка, хватит! Халат надень!
Она, уже ничего не соображая, приникла к нему. Алекс молча натянул на нее халатик и крепко завязал пояс.
- Все! Успокойся ты, наконец! Они же там черт знает что могут подумать, ну, ну, все... вытри слезы и иди. Я скоро!..
Когда Рита умылась, Алекс снял с себя крестик и надел его на Риту.
- Вот, бери, может, это поможет.
Рита шмыгнула носом и выскочила из ванной комнаты, еще дрожа после всего того, что произошло.
"Все, блядь, он ее достал. Как быть? На сейшене должно случиться что-то очень страшное". - Алекс принялся искать свои трусы и вдруг на мгновение, всего лишь на мгновение в его мозгу отпечаталась полная картина происходящего. Он вдруг осознал, что должно произойти.
"Нет, они ее не получат! - он понял, что у него выбора, собственно говоря, и нет. - Надо что-то сделать. Ишь ты, кровь и честь!"
Размышляя таким образом, он принялся копаться в груде грязного белья, и когда нашел то, что ему было нужно, неожиданно успокоился. А нужны ему были те самые трусики, которые были на Рите, когда у нее началось кровотечение. Он критически осмотрел их, заскорузлые от крови, и, закусив губу, принялся натягивать на себя. Член уперся в кровавую корку и неожиданно встал.
"Ну да, так и должно теперь быть. Секс на крови, на Большой Крови! Вот бляди! - Он еле-еле уместил эрегированный член в тесных трусиках, натянул джинсы, майку. Потом закрутил кран и вышел из ванной.
"Ну, будет тебе кровь!"

Они без возражений рассредоточились по залу так, как приказал монголоид. Перов ушел наверх, подальше от танцоров, которые могли ему помешать манипулировать зеркальцем . "Преобразование СИЛЫ" - заметил монголоид и Рита поморщилась. Все было до смешного всерьез. Алекс отправился также наверх, но в другую сторону - "Преобразование Жизни". Монголоид и Рита остались в центре зала - "Преобразование Смерти и КОНТАКТ", - Алексу удалось усадить их у самого пульта, за которым восседал, колдуя, Кирилл Александров, бессменный звукорежисер Энска. Кирилка махнул им рукой, приветствуя, но Алекс был настолько загружен, что не прореагировал должным образом на приветствие и по ступенькам прошел наверх, туда, где ему предстояло быть в течение полутора часов - пока не закончится проклятый сейшен. Он чувствовал легкий мандраж, ноги подрагивали, живот периодически сводило и вся спина покрылась легкими пупырышками.
"Еще кто-нибудь подохнет", - подумал он и швыркнул носом. Ему не хотелось расставаться с Ритой, но инструкции монголоида были четки и конкретны.
"Я трансформирую энергию и передаю т у д а, а она, - монголоид ткнул пальцем в Ритку, - она есть наш стабилизатор и должна находиться как можно ближе к источнику".
- Тогда уж надо быть у самой сцены, - мрачно сказал Перов, но монголоид косо посмотрел на него и сказал, - Физику знать надо молодой человек.
- Я ее и так знаю, в тех пределах, для того чтобы понимать, какой абсурд мы здесь собираемся забацать.
- Абсурд не абсурд, но иного выхода нет, мы у него на крючке. Я умирать еще не хочу, - бодро и весело заметила на это Рита и Алекс почувствовал как в паху трут трусы.
"Кровь. Кровища. Если у них... У нас... Он с трудом смог сформулировать: если у НАС получится, то кровищи будет немеряно. Они зальют кровью всю Евразию. Вот блядство! Но делать-то что! Нечего, елкин кот, абсолютно попались, абсолютно!"
Наконец, они разошлись, расселись по своим местам, можно было начинать сейшен, но сейшен почему-то не начинался. Багров то и дело появлялся на сцене, потом исчезал, выходили еще какие-то люди, переставляли микрофоны, трогали аппараты.
- Вайцеховский опять набухался, замену ищут, - со знанием дела сказал кто-то позади Алекса.
"Слава Богу, хоть этот жив, не успели мы его доконать..." - подумал Алекс и вдруг на сцене возник пошатывающийся Резников. Багров с криком "Куда! Я сам!" схватил его за майку и увлек за кулисы. Там еще некоторое время продолжалась возня и вот на сцену торжественно выплыл Степан. Он долго вертел в руках микрофон и когда от торжественности не осталось и следа, просто произнес: "Сегодняшний концерт мы посвящаем памяти безвременно ушедших..."
Толпа зашумела.
"Безвременно ушедших от нас - рок-барду Александру Реброву и гитаристу группы "Пупсы" Олегу Вайцеховскому".
"Все просто. Вот и сдох Олежка. Значит - сработало. Вот же блин, какая неприятность. Как с этим теперь жить?" - мысли Алекса скакали, мешались, вспоминались Ребров, онанирующий Вайцеховский, окровавленная Рита на полу в своей квартире.
"Бляди!" - подумал он и закусив губу, уставился на сцену. Там уже во всю наяривали "Пупсы".
Рита, услышав о Вайцеховском, не удивилась, коротко взглянула на монголоида, который довольно восседал рядом, ожидая "наката" энергии от пресловутых "Пупсов".
"Ноль эмоций. Привык, наверное, гаденыш..." - подумала она и обернулась к Кирилке Александрову: "Как?" - спросила она одними губами, беззвучно. Тот, ожесточенно вращая ручки на пульте, сделал характерный жест вокруг шеи. "Сам?" - Рите все еще не верилось. Кирилл кивнул и махнул рукой в сторону сцены, мол, не мешай, проблемы.
"Повесился, значит, Олежка". Она припомнила, что на тусовке у Оленьки он что-то такое говорил о повешении, что-то вроде: "хочу, чтобы ты меня повесила...", а вот так или нет?
"Мы вместе с ламой теперь пожизненно связаны. Теперь... Что же теперь будет?" Рита и верила и не верила в перекачку энергии в сорок пятый год. Ей казалось, что все, что говорил лама, наполнено какой-то недосказанностью, во всем этом был какой-то намек, который они никак не могли уловить. "А ведь теперь все понятно. Мы теперь убийцы. Так откровенно повесился, что просто сил нет!" - Рита заплакала. Монголоид коротко взглянул на нее и вдруг положил руку на ее плечо.
- Плакать еще рано. Вот если сегодня ничего не получится, тогда поплачь.
"Странно, почему он меня коснулся, я этого не хочу. Я ведь теперь настолько грязна, что просто не смогу удержать окантовку п о л я..." Она почувствовала, что внутри нее копошится нечто, нечто мутное и грязное. Матка буквально выворачивалась наизнанку, стремясь извергнуть из себя грязь оставшуюся от Вайцеховского, но вот монголоид сжал ее плечо и все, как по мановению, прошло.
"Морок..." - подумала она, - "Это только кажется..." - и откинулась в кресле, уплывая вдаль и вверх по волнам грязной, обжигающей и заставляющей плакать энергии, которую вовсю порождала на сцене ДК имени Горького панк-группа "Пупсы".

Дитрих Лангердт сидел в мрачной, но шикарно обставленной комнате бункера и размышлял о том, как несправедливо обошлась с ним судьба. Всю жизнь он провел, изучая звезды, их влияние на судьбы людей и ни разу, ни разу не составил свой собственный гороскоп. А теперь, когда он оказался в этом ужасном месте... Как бы ему это пригодилось! Он медленно встал и вяло встряхнул пухлыми руками. Бог мой, какое ужасное место, какие ужасные люди, но, слава Богу, он все сделал, все сделал... Почему его не отпускают? Что еще они от него хотят?
Дверь неожиданно распахнулась и в комнату заглянула симпатичная женщина в голубом мундире. Господи, до чего же приятно увидеть человека не в черном! Лангердт приободрился.
Женщина подошла к нему и нежно положила руку на его плечо. От нее пахло мятой и чем-то еще, Лангердт никак не мог понять чем.
- Они бегут. Эти вшивые черные крысы бегут. А мы... Скоро мы все утонем, захлебнемся в собственной крови и блевотине.
Женщина оказалась пьяна.
Лангердт взглянул на нее и отвернулся. Ему не хотелось видеть ее тусклые спутанные волосы, бледное лицо, мутные серые глаза. Но пахло от нее приятно, запах был острым и пряным. "Вряд ли это мята... - лениво подумал он, а потом: - Когда же она уйдет?" Ему было не по себе. Никогда не думал, что окажется в подобном, очень неприятном месте.
- Милый глупый толстяк. Они бегут, они проиграли и мы потеряли все, что мы имели. Поэтому я пьяна, и скоро стану еще более пьяной. У тебя есть выпить? Ну, посмотри на меня, толстяк. Я летала с ними почти шесть лет. Париж, Вена, Варшава... Даже готовилась лететь на Москву. Но они проиграли, проиграли тогда, когда победа была так близка... Нет, Я должна быть пьяной, иначе этого не вынести.
Женщина всхлипнула. Лангердт коротко взглянул на нее - по щекам пьяной женщины текли слезы. Лангердт впервые наблюдал подобное. И этот запах...
Запах сводил его с ума. Неожиданно он понял - от нее просто пахло смертью. Самой вульгарной, обыкновенной смертью. Он уже не слушал, что она продолжала ему говорить, очень хотел исчезнуть из этой мрачной комнаты, раствориться в коридорах бункера, но... Он должен ждать, кто-то очень важный хочет поговорить с ним. А о чем говорить? Гороскоп он составил. Будущее неутешительно, но звезды никогда ничего не говорят прямо, всегда есть какая-то лазейка. Лангердту очень хотелось убраться отсюда. Когда же за ним придет тот, кто хочет невозможного? Лангердт с ужасом начинал догадываться, о чем пойдет речь... Его прошиб липкий холодный пот, он не может взять на себя такую ответственность, он всего лишь недоучившийся астроном, его познания в оккультных науках не могут считаться большими. Астрология просто заработок, чтобы не умереть с голоду.
На карту была поставлена его жизнь, и никакой возможности что-либо изменить...
Отвратительная пьяная шлюха, скоро она совсем его доконает.
- Милый толстяк, меня зовут Ханна Рейтч, я - личный пилот... Нет, я была личным пилотом одного высокопоставленного лица. Теперь его нет. Нет, конечно, оболочка его здесь, но с нами его нет. Он бежит, скрывается, меняет форму, лицо, тело...
Она дышала ему прямо в лицо. Запах мяты и еще чего-то был одуряюще сильным. Видимо, выпила она очень много, непонятно, как она еще держалась на ногах.
- Как тебя зовут, давай выпьем, потом займемся чем-нибудь более полезным. А что, здесь все этим занимаются...
Лангердт закрыл глаза и попытался отключиться от реальности. Ничего не вышло, дверь распахнулась и на пороге возник эсэсовский офицер.
Лангердт втянул живот и попытался приподняться. Но от долгого сидения на одном месте в неудобной позе тело затекло и он как куль повалился на стул. Офицер не заметил конфуза.
Он был в дупель пьян.
- Хорн, гауптштурмфюрер Хорн. Что вы знаете о женщине в синем, кроме того, что ее зовут Марго?
"Пьяный бред" - подумал Лангердт и ему снова захотелось уйти.
Почему они его мучат? Зачем они явились сюда, с какой целью? Что они говорят? Все давным-давно кончилось, а они не верят, сопротивляются. "Хотят выжить", - кольнула очевидная мысль, - "хотят выжить, но боятся жить со всем этим..."
- Сейчас мы устроим бордель, самый настоящий бордель. - Хорн захохотал и приблизился к столу. Ханна приподняла голову и взглянула на него. Ничего не сказала, просто беспомощно улыбнулась. "Наверное, - подумал астролог - мысль ей понравилась".
- Сначала дайте выпить, - говорила она с трудом, деревянный язык отказывался повиноваться.
- О, конечно! Мы сейчас все выпьем... - Хорн извлек неизвестно откуда бутылку. - Отличный французский коньяк. Не желаете? - Он навис над Лангердтом. Тот шумно втянул в себя воздух и отрицательно покачал головой.
- Ну, как будет угодно. Марго, присоединяйтесь. - Хорн протянул Ханне бутылку и икнул. - Сейчас мы устроим тут хорошенькую оргию. Времени почти не остается, а надо успеть допить все запасы, чтобы этим варварам ничего не досталось...
Ханна глотнула едкую жидкость и поморщилась. Видимо, она начала пить совсем недавно, не успела еще втянуться во всеобщее безумие. Летчик ведь всегда должен быть трезвым, хотя теперь грубая реальность диктует другое.
Хорн достал из серебряного портсигара тонкую зеленую сигарету.
- Сюрприз для дамы, - серьезно сказал он и прикурил. - Волшебная сигарета. Прогоняет все печали и горести.
Воздух наполнился сладким дурманящим запахом.
"Гашиш", - автоматически отметил Лангердт. Все было плохо, очень плохо. Он оказался в безвыходной ситуации. И не уйти. Ему было строго указано на недопустимость перемещений по проклятому бункеру. "Надо ждать. Больше ничего не остается".
Хорн глубоко затянулся и протянул волшебную сигарету астрологу. Тот снова покачал головой.
- Милейший, вы, должно быть, просто импотент. Сейчас я и женщина в синем, - при этом Хорн прищурившись взглянул на Ханну, - будем вас лечить. Это ужасная болезнь. Хуже сифилиса. Вы не болели сифилисом? Ну, не хотите отвечать - не надо. Это интимные вещи. В конце концов, вы будете всего лишь зрителем.
- Я не женщина в синем, Я - Ханна Рейтч, личный пилот...
- Вижу, ты в серо-голубом мундире офицера Люфтваффе. Но я влюблен в Марго, ты понимаешь - влюблен. Она так загадочна, так мила...
Хорн неожиданно замолчал. Просто прихлебывал коньяк и о чем-то думал. Вдруг глаза его блеснули, было ясно, что гауптштурмфюрер принял решение.
Он вышел в центр комнаты и нежно сказал: - Малышка Ханна, иди ко мне, покажи, что у тебя под мундиром Люфтваффе, - и с этими словами он протянул женщине издающую едкий запах гашиша сигарету. Ханна послушно отошла от Лангердта, встала рядом с Хорном, взяла сигарету, затянулась...
Астролог закрыл глаза.
Шорох снимаемой одежды, острый пряный запах, смешивающийся с запахом наркотика...
Сколько все это продолжалось, он не мог установить. Казалось, они танцуют целую вечность. Хорн меланхолично насвистывал вальсы Штрауса и иногда что-то вполголоса приговаривал, Лангердт мог разобрать только одно слово, которого так боялся.
Это было слово "смерть".
В довершение ко всему, от этих двоих исходили какие-то загадочные вибрации...
Дверь распахнулась неожиданно.
В проеме возник человек в черном мешковатом свитере. На нем были какие-то бусинки, явно не являющиеся украшениями, тем более неуместными, поскольку, до конца, по их подсчетам, оставалось всего дней пять. Но они надеялись успеть. (Гитлера, можно считать, практически нет. Вопрос его смерти - лишь вопрос времени).
Офицер, а это был действительно офицер, и очень высокого ранга, не смотря на столь нелепые помятые цветастые юбки, надетые на нем вместо форменных брюк, брезгливо осмотрелся и отрывисто бросил: "Все вон!"
Ханна очнулась и бросилась подбирать свое тряпье. Хорн пьяно захохотал и отхлебнул из горлышка добрый глоток коньяку. Человек в черном свитере молча подошел к нему и отвесил крепкую оплеуху, потом повернулся к Ханне и прошипел: "Я сказал - все вон. Немедленно. Несмотря на то, что вы были бы его женой". Хорн лениво встал и учтиво приоткрыл дверь перед голой испуганной женщиной. Ханна съежилась и быстро скользнула в коридор. "Немедленно, я сказал! А то получите пинка под зад. Тоже мне, время они тут будут обращать. Надо знать - как, и не лезьте в эти игры!"
Хорн, согнувшись, словно желая сблевнуть, последовал за своей новой подружкой.
Дитрих Лангердт тоже поднялся и, съежившись, как и пилот Ханна Рейтч, пытался направиться к двери.
- Нет, нет, друг, вы останьтесь! - быстро произнес человек с бусами. - Я, собственно, направлялся именно к вам, ваша светлость от астрологии, - произнес он это как-то уж очень уничижительно. - У меня для вас есть несколько вопросов. И если...
- Что если? - перебил его этот толстый человек, настолько напуганный происходящим вокруг, что казалось вот-вот обмочится.
- Не прерывать, когда говорит ваш старый противник по партии!
Лангердт покорно опустился на стул и закрыл глаза.
Офицер оправил свои юбки и тоже сел.
Еще один эсэсовец, одетый столь же экзотично и странно, подобрал белье, оставшееся на полу, приоткрыл дверь и со словами "Приведите себя в порядок, Ханна", вышвырнул его в коридор. Затем сел и начал пристально разглядывать астролога.
Офицер в черном встал и подошел к насмерть перепуганному человеку. Забросил нога на ногу, причем, сделал это стоя и тихо произнес: "Всего лишь несколько вопросов, мой старый противник по партии. Итак, начнем..."

Звук был настолько плотным и мощным, что толпа просто офонарела. В проходе между сценой и зрительным залом собралось энное количество тусовщиков, они кривлялись, бросали на сцену "Пупсам" зажженые косяки "травы", кричали: "Панки, хой!", веселились, отрывались в полный рост.
Все они уже давно забыли, по какому печальному поводу был устроен сейшен. Ребров и Вайцеховский медленно ушли в небытие и из этого небытия их уже не мог извлечь никто. Абсолютно никто.
Рита поняла, что концерт достиг своего апогея.
Монголоид размеренно раскачивался в кресле, пришептывая что-то по-немецки. Иногда в его речь вплетались слова незнакомого Рите языка. Вдруг она поняла, что он пытается подпевать "Пупсам".
"Надо же, тоже, наверное, подпал под магию вещей Бахметьева!"
Но это была иллюзия. Монголоид пытался качать энергию.
"Попытка должна закончиться успехом. Все вышло как нельзя лучше, только еврей немного подпортил, а так все хорошо. Все должно быть хорошо. Юрген будет доволен. Он ее получит. Марго из бесплотной тени, из Идеи воплотится в Прекрасную Даму Рейха, за которую будут умирать с восторгом и радостью. Венк должен придти! Это несомненно. Несомненно!"
Рита тоже подпала под магию звука и еще нечто большего, ей хотелось встать и направиться к сцене, взойти на нее и, выхватив у Бахметьева микрофон, сказать в него что-нибудь значительное и емкое. Закричать и упасть на пол, под ноги музыкантам. Отдать им свою душу и тело. Отдаться им полностью, при всех. Она с трудом смогла подавить возникшее вдруг это шальное желание и неожиданно заметила, что лунный камень, висящий на ее ходуном ходившей от возбуждения груди, как-то странно потемнел и принялся наливаться вишневым цветом.
"Опять!" - ахнула она, но монголоиду ничего не сказала. Она была настолько захвачена своими эмоциями и переживаниями, что просто з а б ы л а про него. Забыла напрочь.
Светооператор вдруг лажанулся. Синие, желтые и красные прожектора вдруг неритмично замигали и погасли. Толпа в темноте взвыла, перекрывая музыку. Вдруг пошел звуковой фон. Мощные, на многие киловатты, колонки хрипели, свистели, визжали. Также визжали и тусовщики, сбившиеся в бесформенную кучу около сцены. Им было по кайфу. Кирилка Александров заматерился за пультом, бесполезно крутя ручки и дергая туда-сюда какие-то штырьки.
Рита оглянулась. Кирилл состроил ей страшную рожу и заорал: - Во, блин хунявый, только этого не хватало!
И свет сразу же вслед за этим зажегся. Только это был не тот разноцветный пятнистый веселый световой фон, к которому все привыкли на концертах. Это был мрачный фиолетово-вишневый цвет беды.
Рита все поняла. "Началось," - подумала она с тоской и страхом.
Все получилось! - и она вжалась в кресло. Монголоид недоуменно взглянул на нее и вдруг замер, глядя куда-то в сторону. Рита взглянула туда, куда смотрел лама, и тоже замерла. От страха.
Она увидела, что к сцене молча и ожесточенно продирался Алекс.
С ним же произошло вот что.
Когда погас свет, его зеркальце вдруг начало неимоверно быстро нагреваться. Алекс буквально ощущал, как сквозь руки, сжимавшие зеркало проходит нечто, не только тепло. Это нечто манило, двигало его вперед. Он почувствовал неодолимое желание выйти на сцену и сделать что-нибудь, что прекратит это проклятое действо, в котором мера вещей была переполнена, например, двинуть Бахметьева по голове. Пора было заканчивать этот всеобщий бардак. Алекс понял, что они перешли ту меру вещей, которая отделяет их от зверей. Меру времени и человеческой совести. Надо треснуть его по голове хорошенечко. Авось тогда поймет что-нибудь. О монголоиде он в тот момент не думал. Как и о Рите.
Он встал и, обливаясь горячим потом, двинулся напрямую, продираясь через толпу охуевших козлов к сцене. Ритины трусики взмокли и уже не жали. Ее кровь смешалась с его потом и впитывалась, въедалась в кожу, проникала сквозь поры. Проникала в его кровь... Впитываясь в кожу, смешивалась с кровью Алекса, жгла и звала вперед. Он двинул кого-то по рогам и бросился сквозь тела, лица и рты.
Проник, продрался на сцену и, взглянув в лицо Бахметьева, изо всех сил вопившего в микрофон: "Я гляжу в твою жопу, как в зеркало!", вдруг споткнулся о шнуры и упал. Упал прямо под ноги приплясывающего Резникова и барабаны отозвались на это веселым брэйком.
Толпа взревела.
"Это круто!" - прошептал Кирилка и прибавил звук. "Это спонтанный хэппенинг! Апофеоз сейшена!" Он захохотал и начал что-то подкручивать, колдуя над звуком.
Действительно, звук в зале резко изменился. Из колонок несся сплошной вой. Монголоид пытался пробиться к лежащему Алексу, Рита сжимала обжигающий ладонь лунный камень, не обращая больше ни на что внимания.
- Я гляжу в твою жопу, как в зеркало! - завопил еще раз Бахметьев, свет вишнево вспыхнул и Алекс начал покрываться полупрозрачной розовой дымкой.
- Nein! Verfluhte schweinen! Nein! - закричал монголоид, комбик Резникова задымился, звук и скрежет в колонках достигли неимоверной силы и в этот момент Алекс исчез. Исчез напрочь. Исчез совсем. Исчез полностью. Бесследно растворился в розоватой дымке.
- Пожар! - истошно завопил вдруг кто-то в зале и обезумевшая от всего произошедшего толпа ломанулась к выходам.

Дверь в кабинет распахнулась.
- Венк не придет, радисты получили сообщение - они не могут пробиться. - Фюрер был бледен, руки его тряслись.
Блонди подошла к нему и ткнулась мокрым носом в ладонь. Он потрепал ее по шее. - Блонди, верная собака, мы с тобой не расстанемся.
Ева молча смотрела на обожаемого вождя. Пальцы ее впились в подлокотники кресла.
- Это конец. Русские уже в двухстах метрах от бункера. Юрген не смог замкнуть энергетическое кольцо. Проект "ВАЛЬКИРИЯ" провалился. Остается жертвенный огонь. Ты останешься со мной, Ева?
Она медленно кивнула: - Конечно, mein lieber. Я ведь твоя жена.

Гауптштурмфюрер Хорн выплыл из пьяного забытья и окунулся в жестокое похмелье. Голова трещала по швам. "Необходимо выпить..." - подумал он и встал. Кровать заскрипела. Женщина на кровати что-то пробормотала и повернулась набок. Хорн заметил маленький прямой нос, бледные губы, спутанные светлые волосы. "Ей, наверняка, тоже необходимо выпить", - Хорн начал припоминать, где же он ее подцепил. Обитателей бункера было не так уж и много и, в силу своего положения, Хорн знал их всех. Эта женщина явно была посторонней. Он никогда ее здесь не видел.
Хорн поморщился. Не любил незнакомых шлюх. Потом пошел бриться. Когда он вернулся, женщина уже сидела, завернувшись в грязную простыню, и курила. Немытые спутанные волосы прядями свисали на ее лицо. Пепел тихо осыпался на ее худые голые колени. В ее застывшей фигуре Хорну почудилась обреченность.
"Ей точно необходимо выпить", - снова подумал Хорн и извлек из чемодана литровую бутылку французского коньяку. Натянуто улыбнулся и подошел к ней поближе.
Женщина убрала со лба волосы и взглянула ему прямо в лицо. Хорн понял, что ей очень плохо. И плохо не только из-за того, что произошло несколько часов назад. Что-то ее мучило и давно. "Вряд ли мне это интересно. Сейчас каждый умирает или выживает в одиночку", - он протянул ей стакан. Женщина взяла его, осторожно понюхала содержимое и снова посмотрела на него. Хорн понял, что пить она начала совсем недавно. "Да это и не мудрено, здесь, в этом логове, пьют все без исключения, кроме фюрера", - Хорн уже давно не питал иллюзий относительно вождя нации, но по-прежнему даже в мыслях не мог называть его иначе чем "фюрер" или "экцеленц". Пиетет, прививавшийся годами, неустраним. "Впрочем, фюреру тоже было бы полезно немного выпить. Может быть, тогда мы бы смогли уцелеть", - это было вне всякой логики, но Хорн почему-то был уверен, что так бы оно и было.
- За знакомство, - вдруг сказала женщина и одним глотком опрокинула в себя коньяк.
- За знакомство, - ответил ей Хорн. Выпив, он принялся натягивать брюки. "Человек в форме выглядит совсем иначе, чем без. Более официально, что ли..." - механически размышлял он, влезая в сапоги.
Женщина сказала: "Меня зовут Ханна Рейтч." - и тоже принялась нацеплять на себя белье.
Хорн отвернулся. При свете она выглядела совсем неважно. "Сколько ей может быть? Двадцать? Двадцать пять? Мы все - люди без возраста. И без будущего. Будущего просто нет..." - Хорн снова налил в стаканы коньяк и взглянул на Ханну.
- Аксель Хорн. Гауптштурмфюрер СС. Группа "F-000". - Он шутливо щелкнул каблуками
Ханна вздрогнула. Она была наслышана о том, что вытворяли эти во Франции, очищая Бургундию от "untermehsch". Ей было легче, она всего лишь летала. Хотя сейчас не имело никакого значения, кем он был тогда, в прошлом. Сейчас вообще ничего не имело значения.
- Разрешите узнать, lieber fraulein, что вы делаете в этом мрачном месте. Если это, естественно не очень большой секрет. Впрочем, теперь мы можем доверять друг другу, или нет?
- Это уже не секрет. - Она мило улыбнулась. Не смотря на похмелье, держалась она прекрасною. Ей стало легко и хорошо, мечты сбывались.
- Я - личный пилот Мартина Бормана. Обер-лейтенант Люфтваффе Ханна Рейтч.
Хорн мысленно присвистнул. Вот почему он ее здесь никогда не видел. Видимо, партайгеноссе Борман намеревается скоро исчезнуть. Если успеет. Он неприязненно покосился на ее мятую белую блузку.
- Вы были без знаков различия, fraulein. Извините. - Он наклонил голову. - Предлагаю выпить за всех нас, оказавшихся не там, где нам сегодня хотелось бы находиться.
- Да, - просто сказала она, - скоро все кончится. Они бегут. Вонючие черные крысы бегут.
Лицо ее скривилось в жалобной гримасе. Хорн с ужасом подумал, что она сейчас расплачется. Но, по-видимому, она употребила еще недостаточно алкоголя, чтобы рыдать у него на плече.
"Возможно, это не за горами", - подумал он и прикурил.
Они еще выпили.
Говорить было, в сущности, не о чем. Хорн смотрел на Ханну, но видел перед собой совершенно другую женщину. Та, которую он недавно видел у комнаты номер 194, не давала ему покоя. Если бы не конец, он был бы уверен, что влюбился. Влюбился в ту женщину, в ее черные волосы, серые глаза, мягкий овал лица, в причудливое, непривычное, не немецкое имя Марго. И она говорила ему что-то очень важное. Говорила о том, что поможет ему спастись.
- ...можно ведь, во всяком случае, попытаться, нет?
Хорн очнулся. Ханна уже была крепко пьяна. Лицо порозовело, губы, наоборот, стали белыми, плотно сжатые, они напоминали давно заживший шрам. Иногда они двигались, но гауптштурмфюрер не понимал, что они произносят. "По-моему, она предлагает мне бежать", - интуитивно, не задействуя мозг, понял Хорн.
- Аксель, я же хороший пилот. Я жду приказ уже две недели, но они... Хорн, их нет. Они все бежали, скрылись в другие секретные норы. Можем и мы. Магда Геббельс отравила своих детей и сама выпила яд. Господи, детей. Они дошли до конца! Но мы-то с тобой имеем право уцелеть. Мы непричем. Мы с тобой ведь никого...
Хорн криво улыбнулся.
- Конечно, liebhen. Конечно, никого... - в ушах его звучали мрачные тибетские напевы.
Он протянул руку и погладил ее по голове.
- Пойдем...
- Куда? - спросила она и, увидев его глаза, поняла. - Да, конечно. А потом мы с тобой уйдем отсюда. Я не могу, Аксель, больше вдыхать этот воздух. Я...
Хорн не дал ей договорить. Перебил ее бессвязное бормотание поцелуем. Она опустилась на колени и обняла его ноги.
Пение монголоидов зазвучало громче, в коридоре зацокали каблучки. Хорн поднял ее на руки и перенес на кровать. Марго остановилась у его двери, она царапала дверь ногтями, хотела войти...
- Не сейчас... - прошептал он.
- Сейчас, - пробормотала Ханна.
Блузка треснула. Потом настал черед юбки. Потом...
- Да, вот так. Целуй меня крепче! Может быть, завтра нас тоже обольют бензином... - женщина уже утратила контроль и несла чушь.
Хорн не хотел, чтобы его обливали бензином и поэтому давно уже все решил.

Оленька брала в рот. Перов внимательно наблюдал за ее двигающейся вверх-вниз кудрявой головой, прислушиваясь к хлюпающим звукам. Она тщательно отсасывала, работала на совесть. Перову стало скучно. Сколько можно? Он не испытывал ничего, кроме чувства гадливости. "Почему мне это неприятно?" пытался проанализировать он свое душевное состояние.
Никаких интересных мыслей в голову не приходило. "Лабуда", - думал Сергей, морщась и кривя губы. "Достала она меня, как я этого не хотел..." - и он вспомнил, как все начиналось...
Он услышал ругань ламы, потом захлебывающийся крик Риты и маленькое его зеркальце, с которым он был на концерте, обожгло руки, начало плавиться. Оленька была рядом. Она выпучила глаза, уставившись в зеркало. Зеркало демонстрировало ее деформирующуюся рожу. Перов немедленно дернул ее за край юбки. "Кончай, чего уставилась? Это вредно". "Что вредно?" - спросила Оленька, неловко ударив его по руке. "Не распускай..." Перов пожал плечами. "Что у них там произошло?" - зеркало вело себя странно, наверняка у них что-то случилось. Перов еще не знал, что Алекс в этот момент буквально растворился в вишнево-розовой дымке. "Пойдем, надоело", - Оленька теребила рукав его куртки. "Куда?" - тупо спросил Перов. "Куда-нибудь. Тут скука смертная. Сплошную лажу гонят, панки доморощенные."
Оленька не любила панк-рок. Она явилась на сейшен только потому, что туда собирался Перов. Для него это оказалось неприятной неожиданностью. "Когда ее трахнут? Что она все вьется вокруг меня? Тоже мне - Мэрилин Монро местного розлива". Оленька вертелась вокруг, строя глазки всем, кого только могла заметить, знакомым и незнакомым. Перов заметил это и злобно прошептал: "Ты меня компрометируешь". Оленька невинно посмотрела ему в лицо, но строить глазки перестала.
"Кукла недоделанная", - начал психовать Перов. - "Я тут делом занят, а она... Всю масть сейчас испортит. Это же типичный энергетический вампир, отсосет энергию, разбирайся потом с монголоидом. Историю они меняют. Ни хрена себе заявки. Как я с ними связался? На кой черт мне это нужно? Шантажировали друзьями - вот и вся любовь, как говорил мой шеф", - Перов вспомнил доктора наук Антонова. "Хорошо ему, занимается сейчас своими обратными задачами и в ус не дует, а я в дерьме по горло, с немецко-фашисткими гадами в одной связке. А тут еще эта крутится. Чтоб ей пусто было".
Оленька что-то сказала и ласково ему улыбнулась. Перов мысленно сплюнул. "КОРИДОР построен. Я чувствую Алекса. Ритка готова. Чего они тянут?" Последнее относилось к музыкантам группы "Замкнутые конторы". Те долго настраивались, подбирая полосы звучания. "Ведь не "Рink Floyd", поди..." - Перов заметно нервничал. Наконец музыканты начали играть. И все сразу пошло наперекосяк.
Грязный мощный звук сдернул с места народ. Толпа бесновалась. Перов интуитивно почувствовал - это то, что им надо. Горячие волны энергии гуляли по залу. Где-то в конце хрустнула мебель. Кто-то заулюлюкал. Все было как всегда, только еще круче.
"На смерти пляшут", - подумал Перов. "Тризна по Реброву. Вот елкин корень. Монголоиды и это просчитали. Ненавижу! Некрофилы."
"Кто?"- спросила Оленька. Оказывается, последнее слово он произнес вслух.
"Ты да Гитлер", - злобно прошептал Перов и замолчал. Оленька ничего не поняла, но на всякий случай обиделась. "Замкнутые конторы" наяривали крутой панк. "Жопа! Панки, хой!" - еле разбирал Перов. "Бунтуют ребята, на четвертом году перестройки... Круто садят. Быдлу нравится", - Перов слегка очумел.
Он ощущал, что у монголоида что-то не получается. Что-то им мешало. Перов чувствовал, что Алекс с Ритой находятся на последнем издыхании. "Держат КОРИДОР", - Перов напрягся.
Оленька вскочила и, воздев верх руки, бросилась к пятачку перед сценой. "Зацепило", - подумал Перов и усмехнулся. - "А говорила - не люблю. Чернуху сейчас все любят. Жареного хочется. Пляшут на обломках Империи".
Перов не любил "совок", ему было наплевать, что Империя рухнула, но идиотов он не выносил. "Что потом-то? Глубокий аут. Они еще наплачутся, вспомнят Брежнева с его застоем. "Говно", - Перов сплюнул. "Тут никакой психоанализ не поможет, они же как воронье, падки на падаль. Государства рушатся, а они пляшут". Он внимательно следил за Оленькой, забыв о монголоиде и компании.

Где-то вдали раздавались звуки душа. Перов перевернулся на живот. Вялый его член пачкал и без того не очень чистую простыню остатками семенной жидкости и Оленькиными слюнями. "Заставлю выстирать, - подумал он и уткнулся лицом в подушку. - Большая глотка, я истек в нее, как в бочку". Он вспомнил, как Оленька жадно облизывала губы и судорожно сглатывала. "А сперма-то моя сла-а-аденькая, нравится..."
Оленька прошлепала мокрыми ногами по линолеуму и легла рядом. Прижалась к нему влажными бедрами. "Потом хочу еще..." - прошептала она, едва не облизывая его ухо. Перов неопределенно хмыкнул. Он вспоминал, что последовало после того, как зеркальце приказало долго жить. Вспоминать, в общем-то, было нечего.

Они бежали с Оленькой по каким-то коридорам, миновали какие-то комнаты, вокруг суетились люди. Изредка попадались менты. Оленька крепко держалась за его руку, впилась, как клещ. "Все рухнуло, что-то не пошло. Как там Ритка?" - Перова преследовало видение багровых сполохов на сцене в самый ключевой момент. Видимо, канал оборвался.
Липкий ужас крупными мурашками потек по спине. "Проклятье, они нас не оставят. Неужели будут еще жертвы? Это же самые настоящие ритуальные жертвоприношения. Ребров, Вайцеховский... Бьют по нам в полный рост. Алекс сдохнет, если уже не сдох, черт возьми. Сдохнет, если не отвяжется от ламы. Я это по его, монголоида этого клятого, глазам вижу. У него же в глазах было все как на ладони". Перов запыхался, Оленька тянула его в темноту. Они бежали по каким-то стремным закоулкам города, Перову эти места не были известны.
"Здесь тринадцатый ходит, как раз до автовокзала доедем... " - бормотала Оленька. "Куда она меня тащит? Домой, домой", - Перов постепенно отходил, но голова была ватной и тяжелой. "Водка у тебя есть?" - спросила Оленька. "На "зеленку" сходим", - пробормотал Сергей и прикрыл глаза. Круговерть перед ним кончилась. Что будет дальше, одному Богу известно. "Да монголоиду. Все, суки, просчитали. Я не верил, а поди ж ты..." - он не успел додумать и провалился в густую черноту.
Оленька со страхом смотрела на него. Они сидели у него в квартире, на кухне.
- Я думала, ты умрешь. Лицо у тебя было нехорошее, - голос Оленьки дрожал.
- Какое? - спросил он и вздрогнул. - Водки дай.
- У таксистов взяла, - Оленька осторожно поставила на стол бутылку "Столичной". - А может, не надо? Нехорошее лицо, мертвое, - в голосе ее слышался страх. - Что это было?
- Что? - спросил Перов и зубами начал сворачивать пробку с бутылки. Фольга не подавалась.
"Черт, никогда еще не пил водку с девками". - Перов хотел выругаться, но сдержался. Какая никакая, но все-таки дама. При дамах Перов не выражался. Голова раскалывалась. Левый глаз дергался, губы были синюшно-белые.
- Что-то у них там не пошло. Не знаю. Алекса почему-то не слышу. Ритка здесь, монголоид ей мозги парит, а Алекса нет. Я чувствую, не могу объяснить как, но чувствую. Это, Оленька, называется интуиция.
Оленька молча смотрела на него. Ей казалось, что Перов спятил. Несет бред, это очевидно. Она решала, что ей делать. Наконец, решила еще немного подождать. Разведать. Позвонить в дурдом никогда не поздно, а так... Глядишь, что-нибудь да прояснится.
Перов сковырнул пробку и потребовал рюмки. Оленька послушно достала их из перекосившегося шкафчика и тщательно протерла. Перов манул рукой: "Продезинфицируем. Водка все же". Оленька молча показала ему фигу. Она начинала чувствовать себя здесь хозяйкой. Перов сделал вид, что не обратил на это никакого внимания.
Налил помногу. Оленька схватила рюмку и опрокинула в рот. Скривилась. Запила приготовленной водичкой. Перов медленно выцедил водку сквозь зубы. Его передернуло. Оленька подсунула ему кусок колбасы.
- У тебя в холодильнике нашла. Пока ты кулаками в стенку стучал. Что случилось, ничего не понимаю.
- А тебе и не надо понимать, твое дело водку пить, да разговоры светские вести. - Перов не был расположен выдавать как свои, так и чужие тайны. - Кто много знает, тот долго не живет.
Оленька наморщила нос.
- Подумаешь, какой важный. Лучше скажи, тебе понравился концерт.
Начиналась светская беседа. Перов пожал плечами. Мысли его бродили далеко от концерта и нудной Оленьки. Он молча налил себе и ей и так же молча выпил...
Водка быстро кончилась. Перов лежал лицом на столе. Спал. Оленька шуршала на кухне. Как всегда, что-то гремело и звякало. Потом она подошла к Перову и долго смотрела на его сморщенное пьяное лицо.
- Вставай, принц, - она тихонько потрепала его по голове.
Перов разлепил глаза. Оленька стояла, поставив одну ногу на табуретку. Ее колено оказалось перед самым его носом. Перов недоуменно протянул: - И это все мое? - потянулся рукой под юбку.
"В этом какой-то подвох", - пьяно, с усилием, подумал Сергей. Он хотел вырваться из ее рук, но она держала его крепко.
- Теперь ты мой, - еле слышно сказала она заплетающимся голосом. Перов ткнулся губами в ее колено. Мазнул ими по скользкому холодному нейлону и закрыл глаза. Оленька стянула свитер и бросила его в угол. Потом долго мучилась за спиной с застежками. Наконец, лифчик полетел туда же...
Они медленно возились на нечистых простынях. Оленька то и дело вскрикивала. Перов не обращал на это никакого внимания. Делал свое дело, постепенно трезвея. Когда Оленька взяла в рот, он протрезвел окончательно. "За что? Почему именно со мной? И не люблю я минет, у нее там зубы. Не хочу..."
Она провела ладонью по его спине. Перов вяло спросил: "Ну, что еще?"
Оленька Федорчук рассмеялась. Все вышло так, как она хотела. Перов принадлежал теперь ей. Без остатка. Пусть кто-нибудь попробует его отобрать. "Зенки повыцарапаю" - Оленька была настроена решительно. Во рту было солоно. "Вкусно", - подумала она и прижалась к Перову сильнее. Тот попытался сдвинуться. Животом проехался по какой-то коросте. "Кровь", - догадался он. "Наконец, ее дефлорировали. И кто? Я! Чудовищная несправедливость. Теперь она от меня не отстанет. Вот и не верь, когда говорят о вреде алкоголя. А все-таки, зубы - это неприятно. Не люблю я, когда зубы..."
Оленька теребила его вялый уд. Судя по всему, ей понравилось. Она хотела еще.
- Потом, - сказал Перов и спрятал голову под подушку. Засыпая, он услышал горловое пение. Возможно, ему это просто показалось, но он уже ничему не верил.
"Ничего не кончилось, все еще только начинается. О н и не оставят нас в покое".
Перов заснул. Во сне ему явился монголоид с перевязанной рукой. Тот что-то говорил, но Перов усилием воли выключил во сне звук.
Оленька повертелась и тоже заснула. Спала она без сновидений.

Смерть Евы Браун потрясла его. Теперь фюрер отрешенно перебирал бумаги, лежащие на столе, затем, внезапно решившись, взял пистолет и взглянул на часы. Стрелки, казалось, замерли. "Если через десять минут не раздастся выстрел, охранник должен выполнить последний приказ..." Кровь запульсировала в его висках. Это было странно. Он вставил вороненый ствол "парабеллума" в рот, почувствовал вкус оружейного масла. "Идеи не умирают... После короткого момента расставания с плотью я буду торжествовать..." Фюрер бросил последний взгляд на труп Евы. "Ты прекрасна как никогда!" - подумал он. Никто не смог бы сказать, о чем он подумал дальше, но лицо его исказилось и он решительно нажал на спусковой крючок. Он буквально увидел, как боек ударил в капсюль, порох воспламенился, пороховые газы вытолкнули пулю и, вылетев со скоростью, превышавшей 660 метров в секунду, она пробила небо, пронизала мозг и разнесла ему череп.
Фюрер упал вперед головой на столешницу стола.
Двенадцать!

В бункере пахло порохом и безнадежностью конца.
Сюда, в бетонированную коробку размером три на три метра, встроенную в бункер фюрера на уровне второго подвального этажа, сбрасывали весь мусор, который скапливался в Рейхсканцелярии. Конечно, в связи с тем, что в Берлине шли бои, убирать его было некому, поэтому здесь скопилась поистине чудовищная куча всевозможных пищевых отходов, обрывков секретных и несекретных документов, какого-то тряпья, консервных банок, бутылок из-под шнапса и коньяка, сигаретных окурков и тому подобная дрянь.
Коблец брезгливо, но внимательно изучал помещение. Дела пошли настолько плохо, что необходимо было найти возможные пути отхода. Покинуть бункер навсегда. Тем более что экцеленц мертв. Это заставляло отбросить всевозможные ходы, которые еще могли спасти дело и подумать о спасении своей собственной жизни. Насколько он понял, Рейхсканцелярия окружена плотным кольцом противника и выйти на поверхность через обычные проходы не удастся. Конрад и Виктор так и не вернулись, видимо погибли при артналете, или их снял какой-нибудь русский, слишком близко приблизившийся к центру событий. Жаль, на них он возлагал особые надежды. Неплохо было бы уйти на самоходке от того кошмара, который наступит после того, как Вермахт сложит оружие. А то, что это скоро последует, Коблец не сомневался.
Схема, которую воплощала в жизнь его команда, команда "Z", где-то дала сбой. Уго не вернулся и Марго не удалось вытащить сюда навсегда. Он видел эту красавицу, порожденную чудовищной фантазией Гитлера на грани вечной ночи, которая должна наступить для Тысячелетнего Рейха с уходом экцеленца. А жаль, задумано было неплохо. Фюрер предложил создать, по сути, копию Евы Браун, Абвер создал ее биографию и, так сказать, документальное воплощение, а Коблец сразу же предложил пойти дальше и создать плоть этой женщины. То есть взял на себя функции Бога, правда, еврейского Бога, который после шести дней творения прилег отдохнуть и, собственно говоря, испортил тем самым свою идею. Испортил все. А вот кто и как испортил их план?
План был прост. Коблец, работая в клинике "Шарите" давно понял, что момент смерти и момент рождения человека суть ни что иное, как временные точки, позволяющие врезаться, подключиться к энергетической составляющей Кольца Времен и таким образом получить доступ к ВРИЛЮ. Если б у них получилось... О! Тот, кто овладел ВРИЛЕМ, тот овладел Вселенной. Вот что было поставлено на карту. И из-за чего все рухнуло?
Они поставили на Кровь и проиграли.
Кто и каким образом смог просчитать их вариант? Но об этом он подумает позже, когда покинет Берлин. Да, необходимо бежать, замести следы и где-нибудь в Испании или Южной Америке продолжить эту бесконечную погоню за ВРИЛЕМ. Схема должна работать, черт побери! Марго должна быть с ним. Абеля и Шмитца можно списать, но остается еще Уго, он найдет его и они снова повторят то, что сегодня у них не вышло. Необходимо только понять, почему все это не сработало. Определенно, тут сыграл роль какой-нибудь пустяк, который они не смогли предусмотреть.
Коблец критически оглядел комбинезон, который он с трудом отвоевал у вусмерть пьяного офицера-танкиста, и еще раз прикинув, где должен находиться люк, благодаря которому он сможет покинуть бункер, и принялся брезгливо разгребать горы мусора.
Через насколько десятков минут он уже с головой погрузился в теплую преющую массу и, задыхаясь от невообразимой вони, начал продвигался навстречу спасению.

Танк стоял неподалеку от того места, где эсэсовцы устроили свой наблюдательный пункт. Коблец находился в узкой вентиляционной трубе, шедшей от мусоросборника на поверхность. Он весь провонял отходами жизнедеятельности тех, кто являлся последней надеждой Рейха. Хотя Гитлера и иже с ним можно было уже списать со счетов. А к ц и я провалилась и теперь единственным пристанищем для тех, кто призывал немцев оказывать ожесточенное сопротивление русским армиям, была Валгалла. Валькирии уже витали над Рейхсканцелярией в ожидании обильной жатвы душ. Коблец, однако, надеялся выжить.
Вот он, танк, его надежда и спасение. Штандартенфюрер осторожно приблизился к тяжелой машине и положил руку на вентиляционную решетку. По всему было видно, что танк прошел через не одну боевую схватку. Металл был во многих местах посечен пулями и осколками русских снарядов. Но по всему было видно, что машина на ходу и, Коблецу оставалось на это только надеяться, баки ее заправлены под завязку.
Штандартенфюрер легко вскарабкался на броню и проворно нырнул в люк. Очень хорошо. В специальных петлях были укреплены два автомата и рядом в маленькой нише лежало с десяток гранат. Коблец проверил наличие снарядов. Полный комплект. Тяжелый пулемет рядом с местом механика-водителя был заряжен и угрюмо смотрел вперед. Коблец потер руки и сев на место водителя, засмеялся. По последним данным, юго-запад Берлина был более-менее свободен от скоплений русских частей и мелкие группки солдат Вермахта могли прорваться в направлении Потсдама и далее на Дессау. Коблец принял решение и не намерен был от него отступать ни на йоту. Хотя, что будет там, впереди, не очень ясно, но главное добраться до Эрфурта, где у него есть связь и в обход через Аугсбург и Мюнхен проникнуть в Австрию, где русские и союзники обязательно, Коблец отчаянно на это надеялся, не поделят лакомый кусочек пирога (собственно, Австрию). А в этой сумятице он сумеет затеряться и вполне может добраться до тех мест в Австрийских Альпах, где спецкоманда с индексом "0000" отрабатывала еще один их проект, о котором знает только окончательно спятивший Хоффман и его проклятая дочурка (внучка?). Коблец был не настолько информирован, но представлял себе, что было бы, если бы они объединили свои усилия. К сожалению, чертов старик заупрямился и Гиммлер наложил на все свою пухлую лапу.
Ну, ладно, хватит о грустном. В конце концов, он еще не в шале Хоффмана и не время строить комбинации. Время рвать когти из окруженного Берлина.
Коблец положил руки на рычаги управления, и танк вздрогнул. Двигатель взревел и бронированный зверь ожил, задрожал всеми своими металлическими мускулами. Штанданртенфюрер ощутил механическую мощь "Тигра", закусил губу, прищурил свои узкие глаза и рванул вперед. Через несколько минут он уже несся по узкой неприметной улочке в сторону от Александерплац и лишь одно небольшое происшествие могло омрачить его прекрасное настроение, но не омрачило: из-за поворота неожиданно вынырнула странная машина, в которой сидело еще двое, кроме водителя. Коблец успел только рассмотреть сквозь узкую щель безумные женские глаза, перекошенный рот светловолосого мужчины, когда "Тигр" всей своей многотонной тушей подмял легковой автомобиль под себя и, слегка развернувшись, окончательно расплющил тонкую металлическую коробочку.
"В фарш", - подумал Коблец и энергично привстал. Оглядываться назад не было никакого повода. Ему лишь на миг показалось, что легкового автомобиля вроде бы и не должно было быть, а появился он лишь благодаря Уго.
"Бедняга Уго, но с помощью Хоффмана и Джанны мы тебя извлечем из небытия коммунистического коллапса и еще покрутим..." Коблец захохотал и резко развернул "Тигр" на перекрестке. Внимательно осмотрелся. Путь был свободен. Возможно, благодаря странному автомобилю со странными пассажирами, которые теперь превратились в НЕЧТО, превратились в СИЛУ, которая поможет ему, Юргену Коблецу без особых хлопот добраться до Эрфурта и дальше, дальше. Дальше!
Продолжая хохотать, штандартенрфюрер тронул тяжелую машину и, перемалывая в пыль асфальтовое покрытие, взял курс на юго-запад.

Охуевший Степан Багров сидел в гримерке, где расположилась группа "Пупсы", и нещадно матерился.
Это был конец. Откровенный, неприкрытый ничем конец. Как концерту, так и его комсомольской карьере.
За те несколько лет, что шла перестройка и партия потихоньку начала отпускать гайки в отношении рок-музыки, Багров насмотрелся немало. Он видел и стальные иглы в гримерках, и кровавые бинты, и вату и флакончики из-под всякой дряни под креслами в залах, видел и самое эти кресла, сломанные вдребезги, видел пьяных в сиську музыкантов, не могущих связать перед концертом ни слова, но во время самого выступления держащихся вполне на уровне, видел охуевшие толпы тинэйджеров и более взрослых юнцов, кидающих на сцену зажженные косяки, видел музыкальных блядей, отдающихся своим кумирам прямо в гримерках, нимало не стесняясь присутствия посторонних и руководства, но такого он еще не видел.
Чтобы во время концерта самой лучшей группы города исчез человек, и не просто человек, а его знакомый, можно сказать даже друг в некотором смысле, но только в некотором, потому что у комсомольского функционера в маргинальной компании тусовщиков разве может быть друг? И точно так же, разве может быть у тусовщика друг, являющийся ответственным работником областного комитета комсомола? Ни его, Степана, этика, ни этика Алекса не позволяли им сойтись накоротке, выпить пива, и поговорить по душам, поплакавшись друг другу в жилетку на херню, которую порют свои...
Но Алекс исчез, причем исчез на глазах у пятисот охуевших от тяжелого грязного ритма молодых людей комсомольского возраста, на глазах у милиции, на глазах у своей подруги, наконец, на глазах у самого Багрова, который не далее как вчера клялся и божился на заседании дирекции клуба имени Горького, что ничего страшного не случится, ничего страшного не произойдет, если устроить этот незапланированный сейшен. И не зря сказал Владимир Петрович Сойфер, бессменный директор Дома Культуры: "Ну, вы понимаете, Степа, времена-то сейчас такие, сегодня за это орден дадут, а завтра, может быть, расстреляют. Смотрите, под вашу ответственность". С Сойфером всегда было легко, он никогда не вставлял палки в колеса РОКА, терпеливо чинил кресла в зале и всегда разрешал. Но "под вашу ответственность, Степа..."
- Вот, блядь, какой пиздец, какой пиздец!
- Да чего, ты, Степка, маешься, это все они придумали, это же просто розыгрыш. Ты что, Ритку не знаешь с ее сумасбродными друзьями? - утешала его Анька, бессменная его подруга на протяжении уже четырех лет. Это была невысокая светловолосая барышня, очень похожая на комиссарку двадцатых годов, особенно в своей кожанной курточке и вызывающе обтягивающих ее стройные ножки малиновых брючках.
- Ладно, Заиграева, кончай. Ты тоже понимаешь, что это конец. Конец всему. Милиция уже принимает меры. Ритуля в истерике, ее двоюродный братец из Барнаула, ну, этот, косоглазый, тоже не чувствует себя хорошо. Так, что видимо, мне придется подумать о проблеме трудоустройства. Да, ладно пойду в кооператив, пирожками торговать. Как, будешь со мной дружить, если я пирожками буду торговать?
Анька поморщилась. Эту песню она слышала после каждого концерта, ибо каждом сейшен приносил те или иные неприятности, которые Багров остро переживал. И всегда хотел уйти к Ефремову в кооператив, заниматься пирожками и звукозаписью. Но всегда все получалось, все устраивалось лучше некуда и всегда удавалось погасить пожар в сердцах правоверных защитников советско-молодежной нравственности, борющихся за Людмилу Зыкину в вокальном творчестве музыкантов и Пушкина Александра Сергеича в поэтическом плане. Но такого, как сегодня, еще не было. Да, это был самый настоящий абзац. АБЗАЦ с большой буквы.
"Можно и сесть. Вот тебе и - орден дадут. Да, нет, скорее тут второй аспект, орденом и не пахнет, скорее, расстреляют..."
- Пошли, - прервала его размышления Анька. - Сегодня уже ничего не исправишь. Завтра встретитесь с Сойфером и разберетесь. Там еще старший лейтенант Одинцов хотел с тобой побеседовать, но я сказала, что ты уже ушел. Так что он тоже завтра к Сойферу подъедет. Все выяснится. Это еще не конец света. Перестань ты себя накручивать, Степушка. - Она провела рукой по его щеке и ужаснулась. Ее маленькая ладошка была мокрой.
- Нервы, - произнес резко Багров, вытирая слезы. - Нервы. Мне, Анька пришел пиздец. Глобальный. Партия мне этого не простит. И тусовщики не простят. Меня Ефремыч даже пирожками торговать не возьмет, не то, что бы еще в правление пустить.
- Не пори хуйню, дорогой! - не выдержала Анька и грязно выругалась. Похоже, что нервы у нее тоже расшалились. - Поехали домой. Нечего здесь высиживать. Дома разберемся, что будем делать.
Она так и сказала - разберемся, не отделяя себя от него, и Багров слегка успокоился. Конечно, конец карьеры - это еще не конец света. Ну, пропал Алекс, и хер с ним (хер конечно относительный, потому, как Багрову было его жаль. Да, будет жаль, если парень каким-то образом элиминирован из этой реальности. Но так ведь не бывает?), а вот если еще и Анька отвернется, тогда - все. Тогда - пиздец. Окончательный. Можно вешаться, как Вайцеховский.
- Дай-ка мне сигаретку. Покурим и пойдем. - Вообще-то Багров не курил, но сегодняшняя ситуация требовала нестандартных решений и Анька беззвучно выдала ему сигарету "Sahlem". Легкий ментоловый привкус почти окончательно успокоил Багрова и отрешенно промолвив: - Ладно, завтра, так завтра, - он решительно застегнулся на все пуговицы, словно матрос, собирающийся со связкой гранат под танк, и под ручку с Анькой вышел на улицу. Их встретил сильный ветер и противный липкий снег.
- Что будем делать? - Багров нежно дотронулся до Анькиного плеча и сам себе ответил: - Мотор возьмем. Больше делать нечего. В такой час на Затулинку иначе не попадешь.
Надо заметить, что жил он не в самом лучшем районе Энска, да и квартира была однокомнатной и в панельной девятиэтажке, но это было все, что он выслужил, получил за свой бесконечно неблагодарный труд на ниве партийного контроля за бурлящей музыкальной массой города. И то хорошо! Багров был склонен считать, что скоро та тусовочная пена, возникшая на гребне перестройки, основательно профильтруется и политический аспект, так привлекающий тусовщиков к рок-музыке, скоро сойдет на нет. Он часто размышлял об этом и давно понял, что если перестроечный курс сохранится, то вся музыкальная лабуда должна перейти в экономическую плоскость и это единственный путь, на котором можно будет удержать партийный контроль за идейной стороной РОКА. Он честно отстаивал свою позицию в обкоме и ему удалось помочь своему сокурснику, пресловутому Ефремычу, создать кооператив, занимающийся звукозаписью. Хотя надо отметить, что в восемьдесят девятом году звукозапись процветала не очень, приходилось подрабатывать на видеосалонах (ужастиками и каратехой) плюс свободной торговлей пирожками, которые они сами же и пекли. Помог им с этим производством тот же Сойфер, у которого были подвязки в сфере бытового обслуживания (сегодня за это орден дадут!).
Размышляя над превратностями судеб, экономической ситуацией и теми коррекциями, которые вносит в эту ситуацию политика партии, Багров часто приходил к мысли, что и с партией дело обстоит не так просто. Ефремов даже высказывал некие крамольные мысли о том, что Степану необходимо как можно скорее расплеваться с нею и идти к нему торговать. "Сейчас как раз создается первоначальный капитал. Кто успел, тот съел", - говаривал он, выпив литра три пивка под рыбку, на что Багров со знанием дела ему возражал: "Ты твердый знак в последнем слове убери и я под твоими словами обеими руками подпишусь". Ефремов хохотал и говорил убежденно: "Да ты посмотри, как у человека руки-то устроены. Вот так!" - и делал загребающий жест. "Все к себе! Если бы вот так, ну от себя, то я бы коммунистов еще бы понял, а то вот так! Так что перестройка - это просто послереволюционное похмелье, и бросай-ка ты свой обком и шпарь со страшной силой ко мне. Возьму тебя идеологическим директором в "Студию-10", раз уж ты не хочешь, чтобы эти идиоты откровенную херню со сцены вопили. А там, через пару годков и с партией наши разберутся..."
Багров уныло возражал: "Партия вечна..." и продолжал тянуть лямку в аппарате.
И вот теперь наступил закономерный итог. Доигрался он в свои игры с тусней. Теперь-то уж без ментов и ГБ не обойдется. Надо будет у Риты узнать, может Алекс - того... Может, ширнутый был? Хотя на него это не похоже. А с другой стороны - авангардный поэт, что-то там пишет. А по своему опыту Багров знал - раз поэт, то и ширяется. Это закон тусовки. Все они, кто маргинальным творчеством занят, наркотой замазаны. Только кто чем. Художники - "известь", поэты - "травка", музыканты - "джеф", а простые тусовщики, то есть - простые потребители, жрут все подряд. Им - похер.
Размышляя таким образом, он дошел с Анькой до площади Калинина, где в эту неурочную пору можно было надеяться поймать мотор. Деньги были. Деньги для него не проблема. Проблемой сейчас был Алекс, уговоривший его устроить этот проклятый сейшен, из-за которого он запросто мог лишиться работы (а завтра расстреляют). Даже повод нашел: поминки по Реброву. А то, что всей этой тусне наплевать на самого Реброва - это как? Им лишь бы лишний раз оттянуться на концерте, а там Ребров помер или сам Горбачев - это насрать. Повод есть и - ладно.
Анька на удивление быстро тормознула "Ладу" и, договорившись с шефом, махнула ему рукой. Степан выбрался из тени газетного киоска и забрался в машину.
- Червонец! - лаконично бросил шофер. Если он и обломался, увидев Багрова, то ничем своей досады не выказал. Ничего, довезет двоих, ничего с ним не случится. Один, без Аньки, Багров имел все шансы простоять, ловя мотор, черт знает сколько времени. Машины, как правило, останавливались, реагируя только на баб. И не так опасно и что-нибудь склеиться может. Вот таки вот пироги с "капустой"...
- Так как насчет бабулек?
- С бабульками все в норме, - ответил Багров и устало закрыл глаза. Шеф молча газанул и они понеслись навстречу покою, которого ждала измученная треволнениями сегодняшнего дня душа Багрова. Анька молча сжимала его руку и тихонько сопела в плечо.
Они уже подъезжали к Коммунальному мосту, к дорожной развязке, когда навстречу, откуда ни возьмись, вынырнул, ослепив их фарами, "КамАЗ". Откуда он мог появиться в четвертом часу утра, Багров так и не понял. Извозчик страшно заматерился и попытался отвернуть в сторону. "Лада", скользя шинами по мокрому снегу, плавно въехала лбом в несущийся навстречу грузовик и сплющилась, словно консервная банка, попавшая под трак танка. Последнее, что сумел заметить Степан Багров, партийный функционер, слыша истошный вопль Заиграевой - "Степушка!" - были высокие скулы и характерный разрез глаз водителя "КамАЗа".
- Пиздец котенку... - успел подумать Багров, и сознание угасло.

"...было больно. Я парил в странном тумане и чувствовал, что это уже происходило со мной где-то там далеко, наверное, в прошлой жизни. Каким же образом я здесь оказался? Этого я никак не мог понять, весь был погружен в ощущения. Под кожей разливался едкий жар, желудок сжался в комок. Я попытался повернуться на бок, и меня сразу вырвало. Рот тут же заполнила ужасная горечь, но я обрадовался - по крайней мере, жив. Признаюсь, что до последнего момента испытывал в этом большие сомнения. Просто не чувствовал своего тела. Был только огонь, разлитый под кожей и нелепые кадры каких-то событий. Я не мог понять, происходило ли это на самом деле. Калейдоскоп событий недавнего прошлого кружится перед моими закрытыми глазами. Я пытаюсь сосредоточиться и вижу странные цветные картинки...
Первый кадр: мы с кем-то, чьего лица я не вижу, идем по темному коридору и я слышу хрустальные колокольчики. Буквально все вокруг заполнено их мелодичным звоном. Потом - белая комната, жесткий стул, чьи-то мягкие руки касаются моего лица, и все пропадает.
Следующий кадр: я лежу на холодной кушетке, глаза крепко зажмурены, и страшно боюсь того, что должно сейчас произойти. Я не знаю - что, но мне и хочется этого и, тем не менее, очень страшно. Нет, мне не кажется, что я умру. Все гораздо страшнее, вполне возможно, что я потеряю нечто большее, чем жизнь. Кто-то руками в тонких резиновых перчатках приподымает мое левое веко и на глазное яблоко падает капля. Такое впечатление, что в глаза попало толченое стекло. Резь неимоверная. Я пытаюсь подняться, мне хочется уйти отсюда, но те же руки удерживают меня, я вырываюсь, но как-то вяло. Постепенно сопротивление ослабевает и я падаю вниз - в бездонный колодец. Еще кадр: я лечу в черном туннеле и слышу голоса, они преследуют меня, я хочу от них избавиться, но тщетно. Впереди мерцает яркая белая точка. Постепенно я вижу, как она увеличивается и превращается в слепящий шар. Он обещает дать мне блаженство, но... Да, блаженство, но при одном условии. Когда я слышу, что мне предстоит для этого сделать, меня охватывает неописуемый ужас, вот тогда-то я точно потеряю нечто большее, чем жизнь. И я начинаю понимать - что...
Утомленная память начинает сбоить. Я уже не верю, что это произошло на самом деле. Мне кажется, что я очень болен и просто брежу. Иначе чем объяснить, что я не помню, кто я такой?
Странно - я не помню, кто я такой, но хорошо знаю, что оказался здесь не случайно и, более того, по собственной воле. Мне даже кажется, я хотел от чего-то спастись, готов был заплатить за это любую цену, но в результате оказалось, что цена непомерна. Я упорно пытаюсь выбраться из липкого плена беспамятства, но мне это никак не удается. Но я очень стараюсь. Потом становится ясно, что сейчас, в эту минуту, ничего не получится и в бессилии плотно сжимаю губы. И вдруг приходит нелепая уверенность, что все будет хорошо. Стойкое ощущение того, что перемены, произошедшие со мной, настолько значительны и важны, что... Нет, это невозможно выразить словами, я просто ощущал в себе нечто, чего раньше не было. Внутри переливалось нечто, что даст мне возможность быть счастливым и свободным. Единственная загвоздка в том, - свободным от чего? Но внутренний голос все твердил и твердил, что это совсем не важно - от чего. Главное, ты свободен, свободен, свободен. Вряд ли кто-либо испытывал подобные ощущения.
Мое тело было напоено кошмарной болью, а душа переживала настоящую эйфорию. Я был нем и слеп, но это было там, далеко, в прошлой жизни. Жизни, где я совершил нечто такое, что заставило меня искать здесь убежища. И я его нашел. Я был уверен, что достиг своей цели, оставалось только почувствовать себя целым. Почувствовать себя сильным и готовым, как прежде. И еще избавиться от огня, от которого, я был уверен, кожа уже обуглилась, превратилась в сплошную, сочащуюся кровью и гноем корку...
Кажется, я заснул или потерял счет времени, потому, что вдруг понял - что-то изменилось. Изменилось резко и сразу. В обычной жизни не бывает так, что ниоткуда появляются гости. А то, что они появились, было несомненно. Оставалось только выяснить, с чем. С добром или же... И вдруг стало понятно, что случилось, боль отступила. Неведомая аура тех, кто был тут, рядом, впитала ее и подарила мне ощущение тела. Я почувствовал неизъяснимое блаженство. Я мог шевелить руками. Они у меня были. Ноги были тоже. Как и голова. До этого я просто был бесформенным куском мяса со спрятанным где-то в глубине мозгом. Теперь я постепенно превращался в человека. Даже больше - в сверхчеловека. Я это знал. Это было внутри. И это было вокруг.
Мгновение спустя, как я понял, они исчезли. Но боль больше не пришла. Я чувствовал страшную слабость. Во рту было сухо. Но пить совсем не хотелось. Более того, я откуда-то знал, что я никогда не захочу больше пить. Вода была мне просто не нужна. И пища тоже. Я знал, чувствовал всепроникающие потоки энергии, постепенно наполнявшей меня силой. Скоро слабость отступит. Навсегда.
И я подумал, что все получилось - я добился своей цели. Я заплатил назначенную цену и теперь нахожусь именно там, куда так сильно стремился. Постепенно возвращалась память. Я уже мог вспомнить имя человека, который помог мне в этом. Это был толстый неопрятный старик с умными, немного грустными глазами. Почему он так не хотел сам воспользоваться тем, что
нашел, проводя свои немногие оставшиеся ему годы в уединении за оккультными изысканиями. Он не хотел Вечности. Или же хотел, но у него не было того, чем владел я. Он не знал главного секрета Третьего Рейха. Я отдал его кому-то, кто был там, с ним, в том мрачном доме со стенами, обшитыми дубом, с тусклыми лампами. выдал его под грохот америкаких бомб и наградой мне была не только ее улыбка. М-м-м, и вот теперь я здесь, там куда так долго шел, там, где находится она. Я бы очень хотел ее увидеть снова. Я знал, что стоит мне захотеть, и она придет. Весь вопрос в том, стоит ли? Старик предупреждал, что видеть ее больше не следует. Он так и сказал: - "Это все, что я могу теперь для вас сделать, молодой человек. вы будете там, где на эти вещи смотрят совершенно по-другому. Вам не стоит даже имени ее вспоминать после. Это все что я могу..."
Старика звали Хоффман, а женщину звали... Я должен вспомнить!
- Он приходит в себя.
Они были тут. Я попытался приподнять веки. Получилось. Поначалу я видел только белесые светлые пятна, перемещавшиеся по помещению. Оно было небольшим и светлым, да и их было немного. Веки снова сомкнулись. Тяжеловато после всего того, что произошло, взглянуть им в глаза. Я даже боялся смотреть на них. Пришло мимолетное ощущение потери. Но что я потерял там, откуда бежал? Я очень хотел вспомнить имя. Еще чуть-чуть и...
- Да, он приходит в себя. Альфа-кривая доминирует...
- Мне кажется, не стоит спешить. Подождем еще несколько дней.
- По-моему, чем раньше, тем лучше. Он уже должен все вспомнить.
- Возможно, Хоффман успел его предупредить. Хотя теперь мы об этом не узнаем.
- Да, американцы превратили город в руины. Странно, как они успели пробиться сквозь барьер. Мне казалось, мы предусмотрели все.
- Не будем спешить. Нам необходим глубокий зондаж его памяти. вы ведь не заинтересованы в том, чтобы она явилась сюда сама? Пусть занимается командой "Z".
Потом наступила тишина. Снова я услышал хрустальные колокольчики. Приоткрыл глаза, сквозь ресницы увидел человека, склонившегося надо мной. Но, скорее, это был не совсем человек. Я не мог, не чувствовал его половую принадлежность. Это было бесполое существо, затянутое в светло-голубую материю. Ею было скрыто все, даже лицо. И не было прорези для глаз.
- Займитесь им, Ролли. Думаю, она здесь не понадобится. У нее и так много дел.
- Факт, он что-то знает, Джайс. Старик его наверняка предупредил.
- Гадать бесполезно. Скоро мы все узнаем от него самого. Я думаю, он должен заговорить.
Я вспомнил немного грустные глаза Хоффмана и пришла уверенность, что нельзя произносить ни слова этим. Как бы они этого ни добивались.
- Аксель, откройте глаза, вы слышите?
Я не реагировал.
И тут в комнату вошла она. Я узнал ее сразу - это была Джанна. Я хотел произнести ее имя, но она предостерегающе подняла руку. "Нет, в этой комнате я не должен произносить никаких имен, если, конечно, хочу остаться в живых. Но Джанна!
Я решился! И, медленно разлепив свои спекшиеся губы, еле слышно прошептал "Джа-а-ана..."
В этот момент страшная боль проткнула мою грудную клетку и во рту возник противный привкус миндаля. Так я превратился в НИЧТО.

Они стояли у Коммунального моста и молча смотрели, как движется лед. Рите было неприятно то, что рядом находился Монголоид, но тут уж ничего не попишешь, приходилось терпеть. Ветер трепал полы их плащей и сильно задувал. Это тоже было неприятно.
"О чем же с ним теперь говорить?" - размышляла Рита.
- Ни о чем, если ты хочешь дознаться о тех вещах, которые тебе не положены, - как всегда лама шокировал ее тем, что опять угадал ее самые сокровенные мысли.
- Могу сказать тебе лишь одно - с помощью твоего друга нам не удалось замкнуть КОЛЬЦО ВРЕМЕН, а что это такое, тебе и объяснять не требуется. Твой друг сейчас находится в самых мрачных мирах и молись всем богам, в которых ты веришь, чтобы с ним там ничего не случилось.
Рита нащупала серебряный крестик, который перед сейшеном ей дал Алекс и, зажав его в кулаке, просто сказала:
"Я БУДУ МОЛИТЬСЯ".