Евгений Соловьев  проза: Имена

 

  Главная | Стихи | Проза | Фото | Аудио | Ссылки | Контакты |

Евгений Соловьев

ИМЕНА
(отрывок из неоконченного романа)

1.

Саблезубый замер, приготовившись к прыжку. Человек зажмурился и прижался к дереву. Тигр смотрел прямо перед собой ненавидящим взглядом. Неожиданно раздался дикий рев. Человек с опаской открыл глаза, тигр испуганно поджал хвост и сел на задние лапы. Происходило что-то странное, ни человеку, ни тигру не знакомое. Поднялся ветер и рев утих. Тигр торжествующе замурлыкал и осторожно стал приближаться к добыче. Он был голоден, а от человека исходил аппетитный запах живого мяса, запах племени. Человек что-то забормотал и заскулил от страха. Если бы он мог говорить, то тигр услышал бы единственное слово «МАТЬ». Тигр облизнулся. Человек вдруг встал на колени и, выпучив глаза, стал гавкать. Таким образом он пытался напугать рыжего противника со страшными торчащими из пасти клыками. Но саблезубый прыгнул…

2.

Мариинка проснулась. Но встать с кровати она не спешила, а просто нежилась под теплым одеялом. Спала она всегда при открытом окне и сейчас, этим июльским утром, на нее пахнуло теплым летним дождем. Так она лежала и размышляла о вечном – о любви. А надо заметить, что с любовью ей патологически не везло. Мариинка закрыла глаза, и вдруг сами собой начали появляться строки – «У водопада ты стоишь, у водопада, а я брожу в пространствах призм, пространствах ада». Строки ей понравились, но как бы она не пыталась создать продолжение, так и не смогла. «ЖОПА» – подумала она и встала с кровати. И все понеслось, как и было у нее заведено. Она быстро приняла душ и, вытираясь, уставилась в зеркало. «Ну что во мне такого, что отпугивает мальчиков? Вроде все на месте, а парни обходят стороной». Тут Мариинка вспомнила слова своей единственной подруги Виоллы: «Слишком много понимаешь, Мара, а мальчики любят глупых. Причем именно эти мальчики самые умные…» Это было довольно логичное замечание, но Мариинка считала, что во всем виноваты ее родители. В Университете никто не знал, кто ее дед, а он был хорошо известен не только на Земле, но и на Марсе. Дед занимался археологией и был ученым с мировым именем, правда, в последние годы старый чудак впал в маразм – искал на Марсе следы працивилизации. Мариинка вспомнила деда и скептически хмыкнула, затем подмигнула себе в зеркале и принялась красить губы.

3.

Джон ехал на автобусе к своей знакомой. Сегодняшний день обещал быть счастливым, у знакомой именно сегодня был день рождения. Правда, он все еще сомневался, дарить ей то, что он купил или нет. Собственно он сомневался не в том, что подарок окажется плохим и не понравится Тигренку (Тигренок – это прозвище подруги), а в том, что он поможет ему познакомиться с ней поближе, желательно бы быть к ней ближе, чем кожа. Этот текст Гребенщикова перемалывался у него в мозгах всегда, когда дело близилось к койке. «Синтезатор гребаный», – подумал он и достал коробочку с бусами из «тигрового глаза». «Как раз – Тигренок, карие глаза и «тигровый глаз». Автобус остановился у станции метро «Речной вокзал», и, продираясь сквозь толпу к выходу, Джон наткнулся взглядом на маленького мальчика, стоящего у открывшейся двери. Мальчик серьезно смотрел на него и в его взгляде был какой-то невысказанный вопрос. Джон спрыгнул с автобусных ступенек в мартовскую серую снежную лужу и вдруг мальчик спросил: «У тебя вписка есть?» Джон поначалу не обратил на это никакого внимания и пошлепал по ступенькам в метро, однако мальчик оказался настырным. «Тебя же спрашиваю – есть вписка?» «Какая еще вписка?» – не выдержал Джон. «Обыкновенная, системная.» «Системная?» «Системная.» «Я вот тебе щас такую системную вписку покажу, что ты у меня быстренько забудешь, как приставать к незнакомым.» «А я тебя давно знаю…» «Слушай, мальчик, сколько тебе лет?» – Джон начал заводиться и забыл свое самое главное правило – никогда не разговаривать на улице и в общественном транспорте с незнакомцами.

4.

«Наверное, слишком вызывающе…» Мариинка с любопытством изучала свое отражение. «Фиолетовая помада и одна серьга в левом ухе. Но зато какая! Цирконий – довольно редкий металл. Белая рубашка на шнурках-шнурочках, кожаные черные джинсики, серьга, длинные загнутые вверх ресницы, отретушированные глаза и вот он, стиль «унисекс»! «Примут за лесбиянку – подумала Мариинка, – ну и черт с ними, главное, мне нравится. А бюст едва помещается в рубашку…» Мариинка гордилась своей грудью, презирала бюсгальтеры и ходила с болтающимися колокольчиками, как она называла свои груди с детства. «Хотя мне уже не четырнадцать, а девятнадцать. Пора бы спровоцировать какого-нибудь мальчика на решительные действия. Дефлорация… Надеюсь, скучно не будет… Нет, фиолетовая помада – это довольно вызывающе, придется тогда и ногти покрывать лаком в цвет губам. Ладно, главное, не черная помада, а с черной наверняка показалась бы лесбой». Мариинка взяла личный персон-код и одела на левую руку. Самое главное заключалось в том, чтобы не наломать с ним дров, потому что личный персон-код положен был молодым людям только с двадцати одного года, но Мариинку выручало то, что ее дед… Хотя о деде все кому это надо, знают. «Все! Пора…» Девушка вышла из комнаты и направилась к лифту. Здесь существовали варианты: либо ловить флайер внизу, что было довольно-таки проблематично, либо взять без спроса флайер соседей, находящийся на крыше. «Попробую взять «АКУЛУ.» И Мариинка, смело шагнув в лифт, стала подыматься наверх.

5.

Понтий Пилат вышел вперед и громко, чтобы слышала толпа, прокричал: - «Слушай, еврейский! Кто должен умереть?» «Еша! Еша!» – отвечала криком толпа. Пилат пожал плечами и сошел с подиума. Он вспомнил, как безобидный ползал в атриуме и лизал пыльные плиты пола. «Только бы приговорил…» Пилат слишком плохо знал иудейский, чтобы понять и отпустить. Зато стража знала. Вечером перед этим днем к Пилату подошел начальник стражи и прошептал на ухо: «Он сам хочет умереть, наместник…» «Но как я могу? – Понтий поморщился, – цезарь ошибок не прощает». «Предоставь все провидению и толпе, наместник, если он виновен, они его приговорят». «Какой гамбит разыгрывал безобидный?» Эта мысль мучила Пилата не впервые. «Зачем он явился в Иерусалим? Зачем кричал в их храме, что Бог един? По чьему наущению призывал уничтожить Храм Юноны и убить всех весталок? И зачем ему этот крест, на котором вешают только воров и убийц?» Пилат снова поморщился и вернулся к доске, на которой его ждали деревянные солдатики.

6.

«Пошли прыгать на батуте?» – Айрис внимательно изучала его лицо. Револьт молча ковырялся в своей процессорной схеме. «Что, до сих пор нет ответа, да?» «Надоела, сказал же, когда Земля выйдет на связь, я всем скажу». «Жаль, что не мой отец сидит на твоем месте, уж он-то мне все бы рассказал». «Слушай, если ты такая умная, то иди на батут, попрыгай в невесомости». Айрис недовольно скривилась. «Ты меня не любишь…» «Причем здесь любовь, моя мать ведь не раз мне говорила, что ты не даешь мне заниматься связью». «А что плохого в биологии? Когда мы найдем на Проксиме жизнь, ты еще пожалеешь…» Револьт усмехнулся. Он подозревал, что Айрис не случайно стала заниматься именно биохимией, хотя все утверждали, что и на звездолете должна быть музыка. А Айрис делала музыку лучше, чем ее дурная сестрица. Сестра Айрис вообще не понимала ничего, просто жила сама по себе и готовилась к великой миссии. «Когда я очнусь на Земле после анабиоза, я все расскажу…» «Чего, чего?» Да, сестра Айрис... Револьт постоянно забывал ее имя, то ли Вайна, то ли Вейна, у этих марсиан всегда имена какие-то вычурные. «Проксима ждет» – сказал Револьт, и Айрис поняла, что он просто хочет от нее отвязаться. А она знала страшнейший секрет, энергии звездолета не хватит не то чтобы вернуться домой, но и возможно, даже до Проксимы. «Мы где-то просчитались» – так сказал ее отец, но она не подслушивала, нет. Айрис просто случайно услышала, как ее мать плакала и плакала, наверняка из-за Вейны, любимой дочери. «Вот всегда так, ей дорога только Вейна, а я из принципа не лягу в анабиоз, потому что это эвтаназия. Только расскажу все Револьту…» Револьт внимательно выслушал подругу и задумчиво присвистнул.

7.

Эшер задумчиво улыбалась. Только что на перекрестке, где находилась таверна показался всадник на белом коне. А рассказы матери, которые она слышала в детстве, были все о ее женихе, который приедет к ней, маленькой, на белой лошади. «Папа, а кто такой единорог?» Она постоянно после смерти матери, а мать умерла, когда ей было двенадцать лет, расспрашивала отца о тех легендах, которые отцу, владельцу этого единственного постоялого двора у Эмайыги, пересказывали постояльцы. Маленькая Эшер перед тем как уехать к морю учиться живописи, бродила между пьяными и прислушивалась к их рассказам. «Говорят еще, что море наше не единственное. Есть такие воды, в которых больше чем звезд на небесах.» «Папа, почему они сравнивают небеса и моря?» «Ты еще спроси у меня, почему они сравнивают волны со звездами, и, вообще, нечего подслушивать пьяные бредни. Иди, свари им куриную похлебку.» «Сам говорил, что я не должна никого убивать, не пойду…» Но долг был важнее и Эшер покорно рубила головы петухам и хохлаткам, которые уже постарели и не могли нестись, так как раньше. «Где мой принц на белом коне?» – думала она, сидя на ступенях дома и вертя в руках трубку деда. «Если ты будешь курить, то никакой принц тебя не полюбит.» Так утверждала ее старая подружка, оставшаяся там, в Ванналинн. «Вот из принципа буду курить», – и Эшер наконец-то увидела всадника на белом коне. Увидела сквозь клубы пахучего табачного дыма, привезенного из-за южного моря. «Принц!» Всадник засмеялся. «Меня зовут Эшер, а тебя?» «Меня зовут Атилла, но я не принц…» «Я знаю, хочешь трубку?» Атилла усмехнулся и достал из седельного мешка свою, пеньковую, с головой чертика. И глазах Эшер запрыгали бесенята.

8.

Саблезубый подошел к ручью, здесь было опасно, даже очень опасно, но все остальные водоемы были далеко, а тигру хотелось пить. Он жадно лакал воду, настороженно принюхиваясь. Здесь тоже пахло людьми, только это было другое племя. Племя, люди которого умели убивать на расстоянии. Он постоянно чувствовал посторонние опасные запахи и небесный рев. Иногда после этого рева портилась погода, и ясных дней становилось все меньше и меньше. Иногда саблезубый видел странных высоких людей, абсолютно не похожих на его обычную пищу. «Да, это не они… Опасно! Опасно!» - пульсировал инстинкт в мозгах саблезубого. Эти высокие люди носили странные трубки, плюющиеся огнем, и тигр сумел связать их появление с тем, что ЕГО племя, где он добывал себе человечину, ушло на север, а там было гораздо меньше теплых дней. Но делать было больше нечего. На людей, но только других, пониже ростом, охотиться было легче, чем на оленей. И саблезубый, напившись, побрел на Север, искоса злобно поглядывая на боевой флайер, где суетились те, кого он ненавидел.

9.

«Вы помните, как вас зовут?» – врач тяжело вздохнул и потушил сигарету. «Дайте закурить». «В вашем состоянии курить смертельно опасно, вы понимаете, какая доза излучения вам досталась?» «Причем здесь излучение?» «Вы что, впервые слышите, что вас нашли два года назад почти в эпицентре ядерного взрыва?» «Да, помню, вы говорили мне об этом.» «Так как вас зовут? Как вы оказались в зоне отчуждения? И последний вопрос, на кого вы работаете?» Собеседники раздраженно смотрели друг на друга. «Проклятье, я же вам уже все рассказал, я ни на кого не работаю, я ищу свою семью…» «И все?», «Еще ищу свою подругу…» «Вы помните, сколько вам лет?» «Двадцать два… Или… Простите, у меня болит голова. Нет, точно не помню. Дайте же закурить». «Черт, вы испытываете мое, наше терпение. Вам по вашим документам тридцать четыре года и зовут вас… Можете вспомнить, как Вас зовут?» «Не помню, помню только одно, вы говорили, меня зовут Юхан.» «Память у Вас превосходная, и я не совсем понимаю, зачем вашей стране агент в психиатрической лечебнице. Вы понимаете, что вы у нас пожизненно? А режим, неизвестные ранее препараты, которые на вас будут испытывать, отсутствие никотина, наконец…» «Земляничные поляны навсегда…» «Вот именно. Кстати, эта клиника так и называется – «STRAWBERRY FIELDS.» Надеюсь, вы не забыли еще свой родной язык?» «Черт, дайте же сигарету…» Врач брезгливо достал сигарету из пачки и протянул собеседнику. Тот жадно проводил глазами руку, опускающую сигаретную пачку в карман халата, и злобно прошептал: «Ничего, ничего не помню!»

10.

«За что пьем, Вилка?» – Мариинка открыла бутылку мускателя и стала разливать золотистое вино по стаканам. Виолла с любопытством следила за тем, как янтарная жидкость льется из горлышка бутылки. «Странно, я только что подумала о гидродинамике…» Мариинка усмехнулась. Она давненько подозревала, что Виолла не спроста подружилась с ней. «Нет, это уже мания… Все из-за деда, мать здесь абсолютно не причем…» – подумала она и снова переспросила: «Так за что пьем?» «Мне присвоили код!» Мариинка поперхнулась, она совершенно забыла, что сегодня день рождения ее единственной подруги. «Ну, так и не думай о науках, давай лучше поговорим о мальчиках». «Пятнадцать мальчиков, а может быть и меньше…» Виолла задумчиво прочла эти строчки, и Мариинка разозлилась. «Я тебе не первый раз говорю, завязывай с моими стишатами, я пишу их только для себя!» «А что я могу поделать, если твои стишата на все случаи жизни», – и Виолла резким движением опрокинула в себя стакан с янтарным напитком. «Пятнадцать мальчиков…» – раздраженно произнесла Мара и тоже быстро выпила. Вот за что она любила Вилку, так за то, что с ней ей было легко и свободно, не сравнить с теми уродками из школы. «За персон-код!» – торжественно произнесла Виолла и радостно засмеялась. «За грядущее!» – торжественно сказала Мариинка, приветствуя нового гражданина Земли. «Лучше за грядущих мальчиков!» – пошутила Виолла, и они весело засмеялись.

11.

Пилат задумался, глядя на доску. Вчера он играл в эту новомодную в Риме игру с начальником стражи. «Нет, наместник, вам еще учиться и учиться. Помню, я играл с одним фракийцем в трактире…» Пилат двинул второго серединного солдатика на две клетки вперед, но начальник стражи не испугался. «Вы контролируете центр, а я спрячу короля за катапультой и разнесу вас в пыль магараджей на другом фланге.» «Вот, а вы говорили, что без войн прожить нельзя, – Пилат радостно потер руки, – Теперь верите, что свою нелюбовь к другим, владеющим знаниями мира, можно вымещать за этой игрой?» «Любомудрие», – подумал начальник стражи, но про себя отметил, что убивать ему действительно надоело. «Может быть, наведаемся в Храм?» – вместо ответа спросил он у Пилата. «Вас так привлекает таро?» «Скорее, ливийская принцесса» – Борас усмехнулся, он давно стал гражданином Рима, выкупив ценой многих кровей свою свободу у цезаря, и мог шутить с этим человеком. Понтий поморщился и сказал: «Нет, там у этих веселых метелок меня привлекает именно та самая египетская штука.» «А! Вы имеете в виду игру, где они «ловят рыбу»? Кстати, цезарь в нее играл и остался доволен, а гладиаторы в шутку называют ее «домино», то есть «божественная». Ну так, может быть, наведаемся к весталкам, а?» Но Пилат не пошел в Храм Юноны. Вместо этого он задумался о бессвязных словах безобидного о конце Ойкумены. «За этой новой игрой, с которой я познакомился у гладиаторов и еще только познаю правила, я успокаиваюсь», – подумал Понтий и принялся играть сам с собой.

12.


«А хочешь узнать, как люди трахались двадцать тысяч лет назад?» – лукаво спросила Виоллу нарезавшаяся Мариинка. «Как-как? – переспросила пьяная подруга и сердито сказала – кажется, Марка, ты допилась, и потом, что это за слово «трахаться»? «А ты что, не знаешь, что раньше люди употребляли табуированные слова?» – удивилась Мариинка. «Что?» – заинтересовалась Виолла. «Ладно, где там грядущие мальчики?» – Мариинка уже была на изрядной кочерге. «Спорим, что ты все выдумала, – проговорил вошедший в комнату парень, – я тебя, Мара, давно ищу.» «Урод, – подумала Мариинка, а сама улыбнулась, – Кажется, этот подойдет…» «Скажи, скажи ему», – жарко шептала ей в ужо Виолла. Она по шалым глазам Мары поняла, о чем та подумала, а Мариинка принялась стаскивать с запястья персон-код. «А хотите провести сексуально-археологические исследования?» «Чего-чего?» – испуганно переспросил Леаконт. «Ну, хочешь узнать, как трахались раньше люди?» «А что такое «трахаться»? – заинтересовался собеседник. «Ну, раньше это грубое слово означало половой акт», – сказала Мариинка, а Виолла закашлялась. «И что, многие люди его употребляли?» «Наверное, все…» – захохотала пьяная Марка. «Что-то я не пойму, чего хотят эти две девки…» – тихонько пробормотал Леаконт и присел рядом.

13.

Пилат стоял около земляного вала и думал о том, что и этот акведук также останется недостроенным. «Проклятье, цезарь абсолютный сумасшедший. Зачем ему новая война? Галилеи нам хватит надолго…» Понтий прекрасно понимал, что дело тут не в новых рабах, которых у Рима достаточно, а в том, что сам цезарь не избежал участи Еши. Как впрочем, и он сам, Пилат. В голове Понтия иногда появлялись чужие мысли. Мысли были разными. Безобидному, наверное, они приказывали покончить с собой. Пилат же при подобных приказах его собственного бога предпочитал пить виноградное вино из дубовых бочек. «Интересно, как зовут ливийскую принцессу? Может быть, больше не ходить в Храм, а согласиться с мнением семьи?» Но стоило только подумать о браке с Той, которую все называли Вестой, как начинались неприятности. Он догадывался, что Веста его ненавидит… Слишком уж часто он уходил от весталок неуспокоенным. Понтий вздохнул и налил себе в глиняную чашу (подарок ливийки) новомодный напиток, приготовленный из зеленых зерен, привезенных с Юга. Он не знал, что прежде чем варить напиток, зерна надо было хорошенечко прожарить. «Вкусно», – подумал он. «А с медом еще вкуснее», – услышал он в голове голос ливийской принцессы и расстроился. Он ненавидел богов за то, что они дали ему дар слышать чужие мысли, а весталки, как ему казалось, только радовались этому. Пилат вздохнул и от нечего делать принялся чертить на полу в атриуме чертеж нового акведука.

14.

По радио звучала «Хабанера». Родерик очень любил эту оперу, но тут в палату зашел санитар и заорал: «Давай, новенький, на укол!» И тут же прошептал: «Не бойся, Алканост, там уже знают, и запомни, ты ничего не помнишь». «Урод, – сказал Родерик, – здесь же все утыкано…» «Все чисто, Род», – санитар никак не хотел внять голосу разума и продолжал свой монолог. «Ладно, пусть будет чисто, кто победил, я в этой тюремной больничке что-то выпал из реальности», – зачастил Родерик. «Пока ты околачивался по тюремным подвалам Вестфалии, они подписали капитуляцию». «Так что теперь – домой?» «Домой, Алканост, домой…» «Сложновато вам будет меня отсюда вытащить…» «Все схвачено, Алканост, так что вытащим, не беспокойся, да, кстати, – они уже подошли к процедурному кабинету, – твоя передает тебе привет…» «А счет в банке подрос?» – зло спросил Алканост, а про себя отметил, что жена его не забыла. «Ну вот и наш Юхан…» – врач в зеленом халате потер руки, а Род поморщился. «Что, до сих пор ничего не помните?» «Дайте сигарету, богом прошу», – пробормотал Юхан и испуганно вжал голову в плечи.

15.

Тигр ударил лапой свое отражение в воде. До этого водоема ему приходилось добираться мимо незнакомых запахов чужого племени, но он уже начал привыкать к ним и не так боялся этих высоких людей, как раньше. Оленей в этом районе почти не было, а его мясо ушло еще дальше на Север, туда, где зима длилась почти полгода, а тигр привык к другому климату. Иногда он злился и от злости искоса наблюдал за своими противниками. Но эти люди оказались хитрее и тигру ничего не оставалось, как бегать за оленями. А сегодня пахло весной и тигрицей, и здесь, около этого озера тигр решил дождаться, в его мозгах пульсировало только одно – «она, она!» Люди же внимательно наблюдали за ним, и шестое чувство подсказало тигру, что если он найдет себе пару, то племя, обладающее странными запахами, уйдет туда, к горам, установится привычная погода и у него будет сколько угодно пищи. Тигр зевнул и ударил лапой по воде, вытащил когтями жирную рыбину и довольно замурлыкал.

16.

«Айрис, от кого ты узнала, что детей подвергнут эвтаназии?» – зло спросил Револьт. «Я не знаю его, ты что думаешь, что среди двухсот сорока тысяч людей все мои знакомые?» «Черт, ну скажи, хотя бы как он выглядит…» «Не хочу на это даже обращать внимание, все равно не соглашусь». «Будут они на тебя обращать внимание, кроме того, у взрослых другие проблемы, им проще без нас…» «Слушай, это преступление – убийство из благородства». «Пожалуй, надо принять меры…» «А какие меры ты хочешь принять?» «Прежде всего, мне нужна связь с Землей…» Револьт просто не хотел говорить пока Айрис, что вчера он все-таки услышал странную последовательность точек и тире в эфире. «Чертов вакуум… Пожалуй, я нашел способ объегорить пространство, только не понимаю, как все это получилось. А отец знает какой-то важный секрет, и ходит со значительным лицом.» Револьт коснулся дорогого ему носика Айрис и рассказал о радиопередаче. Айрис всхлипнула, и они отправились прыгать на батуте.

17.

Джон сидел в общаге и слушал музыку. Вчера он все-таки подарил Тигренку бусы из «тигрового глаза». «Но почему Тигренок так изумленно смотрел на них? И, наверное, в отместку подарил мне голубого щенка на серебряной цепочке. Как всегда, все девки, которых я хочу склеить, принимают меня за «голубого», а тут намек более, чем прозрачен. Надо будет как-нибудь элегантно ей намекнуть, что я ебливый, и далеко не мальчик…» Джон вздохнул и перемотал пленку на начало. Зазвучал Элис Купер, любимый альбом Джона «Welcome to my Nightmare.» «Добро пожаловать в мой ночной кошмар, ши килз энд итс зем, ха-ха!» В этот момент в комнату зашел Бочарик. «А у меня день рождения», – сказал Джон, и Бочарик пожал ему руку. «Что, ночевать по- прежнему негде?» «Да вроде бы есть где, но мне музыка ваша нравится, так что можно я здесь зависну?» Бочарик подумал немного и спросил: «А что там ваша музыка, будете играть на днях Конторы?» «Если пригласят, то будем.» «Скоро Цой приедет, его бы попросить выступить», – оживился Андрей. «Ну, это уже к Кондратскому. Я Цоя плохо знаю, а Вовчик с ним давно закорефанился», – сказал Джон и стрельнул у Бочарова папиросу.

18.


Эшер стирала. Стирала и плакала. Сегодня был неудачный день, никто из постояльцев таверны так и не заказал вино, а она очень любила, как она называла это, «присоседиться» и зачерпнуть своей любимой кружкой немного отцовского вина, которое ценили все в округе. Но это можно было сделать только тогда, когда ее посылали в подвалы таверны, а это происходило довольно редко, отец предпочитал вино раздавать сам, причем и сам был не прочь глотнуть иногда. А вот сегодня не получилось, Эшер заставили стирать белье и она молча плакала и терла, терла застиранные простыни и наволочки, пытаясь хоть как-то забыть обиду, которую нанес ей незнакомец в черном, а он, прибыв из самого Ванналинн, думал, что ему все позволено, и пребольно ущипнул Эшер за «кругленькую жопень», ущипнул и засмеялся. Эшер стукнула кулачком по своему отражению и расплакалась. «Все равно убегу к морю, к своим подругам», – думала она, разглядывая свое отражение в мыльной воде. «Только сделаю это аккуратно, сначала оболью соусом этого в черном, а потом уж сбегу в Ванналинн. Жаль, что ненадолго...» А вот было бы хорошо жить там, у моря, где она училась живописи, а еще лучше, за морем, где можно еще изучать историю. «Вот бы узнать, откуда прибыл Атилла…» Мысли Эшер съехали куда-то не туда, и она волевым усилием приказала себе прекратить думать о мальчиках, особенно об Атилле, который словно и не собирался никуда уезжать, а жил здесь, в таверне, уже вторую неделю.

19.

Саблезубый крутил головой, он преследовал тигрицу и никак не мог взять в толк, откуда здесь, у ручья, появился этот странный синтетический запах. Тигр чихнул и сердито замурлыкал, «скоро, скоро догоню…» – пульсировал в мозгах инстинкт, но в то же время этот запах похож на запах тех, высоких людей, убивающих на расстоянии. А тигр хорошо запомнил свою последнюю встречу с ними на Юге, там, где еще не было этих ветров и ливней, а сейчас он преследовал тигрицу, и вот на тебе, опять странные запахи, если бы тигр был знаком с цивилизацией поближе, то он сразу бы разобрался, что это запах нефти и топлива для боевого флайера этих, высоких. Видимо, где-то произошла авария. Но тигр был больше озабочен собой и тигрицей, только вот наведет порядок здесь, на своей территории… Тигр принял решение – прежде чем познакомиться с самкой, навести у себя на территории порядок, вычистить отсюда прочь тех, кто мешал ему заниматься любовью и охотой на людей, из-за племени которых он и оказался здесь, на Севере, а здесь было гораздо, гораздо хуже чем там, откуда он пришел. Тигр вообще сомневался, что здесь он сможет найти себе пару, но вот нашел, и если бы не эти странные запахи, которые его преследовали с самого начала жизни на Севере…


20.

По радио снова звучала «Хабанера». Родерик разволновался. Эта опера напоминала ему молодость, которая давно канула в пропасть стараниями спецслужб и врачей. «Если и сейчас не дадут дослушать, то…» Что он сделает, Родерик додумать не успел, потому что в палате снова появился санитар, только не тот, рыжий, что вчера вел его на укол и давал инструкции, а черненький, низенький. «Давай, Юхан, на укол… Ты ведь Юхан, не так ли?» И как-то уж очень многозначительно произнес это санитар, что Родерик завелся. Вообще Род с детства был психованный, заводился с полоборота, а тут еще и «Хабанеру» не дали дослушать... «В общем, Гамаюн, не переживай, здесь тоже, как видишь, жизнь». «Плохая жизнь, друг», – Родерик услышав еще одну свою кличку, сильно испугался. «Как здесь этот чернявый это выяснил? Но это еще не беда, беда – если узнает врач в зеленом халате. Тогда электрошок для освежения памяти обеспечен... Но лучше бы не узнали…» «Гамаюн, дай нам немного времени, потерпи, мы тебя вытащим, только отсюда будет сложновато». «Что так?» – Родерик немного погрустнел, он вообще-то привык доверять своим связникам, а этот определенно знал, о чем говорит. «Ну, видишь ли, это спецбольничка, для заболевших после взрыва...» «Сказал бы уж – спятивших». «Да спятивших это еще не то слово, здесь и буйные есть, и потерявшие память, но с тобой, Гамаюн, похоже, все нормально, я вижу, так что еще придется ответить за потерю связи.» «Черт, он имеет в виду тот момент, когда все поплыло, и я не мог контролировать ситуацию так, как надо, плохо… Одна надежда на рыжего, а если узнают, что я еще и Сирин, то совсем будет труба, тогда я не знаю, как с ними всеми разбираться. Похоже, придется посидеть здесь немного, полежать, так сказать, освежить память, а там и придумается что-нибудь путное...» Они оказались у процедурного кабинета, и Родерик смело шагнул на пытку.

21.

Джон и его подруга сидели у нее в комнате, и пили коньяк. Вообще-то Джон зашел к ней, чтобы пригласить на концерт «Аквариума», но природа взбунтовалась. Почему-то пошел снег, хотя дело близилось к маю, и подруга, по всему было видно, не собиралась в город. Но Джон, допив коньячок, все-таки настоял на своем. «Поехали на такси», – решительно сказал он, несмотря на хроническую нехватку денег. На конечную автобуса они не пошли, а направились на ту остановку, где вечно околачивались таксисты, ищущие пассажиров в город. Но и на этой остановке такси не было, более того, из-за сильного снегопада и автобусы не ходили. По крайней мере, Джону показалось именно так. Его подруга предусмотрительно захватила термос с горячим чаем. Они дернули по кружечке чайку и жизнь показалась веселее – рядом остановилась машина. «Поехали на частнике», – подруга уже начинала нервничать. «Естественно», – бросил Джон и они загрузились в «Жигули». Из-за снегопада водитель ехал медленно. «Черт, я начинаю думать, что это просто природа не хочет нашего присутствия на концерте», – прошептал Джон на ухо подруге, а та спокойно налила чай и сказала: «Не бери в голову, немного опоздаем, не умру без твоего Гребенщикова». «Как знать», – подумал Джон и они принялись ловить машину уже в городе у рынка. Остановился какой-то замызганный «Запорожец», подобрал их и за три рубля быстро доставил к ДК Чкалова. Там уже суетились менты в оцеплении, по всему было видно, что концерт начался. Подруга, мило улыбаясь, сообщила, откуда они приехали, и они прорвались в зал. Там Джона ожидал приятный сюрприз. Зрители как-то так рассредоточились по залу, что ему и его подруге выпало сидеть в разных рядах. «Жопы» – подумал он, пробираясь на свое место, и в этот момент Гребенщиков запел: «Мы знаем нас на вкус, мы как дикий мед…»

22.

Эшер красовалась перед зеркалом. Это было дорогое медное зеркало, которое, как утверждал ее отец, издавна принадлежало его семье, но Эшер подозревала, что его попросту забыл кто-то из постояльцев. Она все поправляла и поправляла непослушные пряди волос, пытаясь сделать так, чтобы челка не лезла в глаза. Как бы ей пригодилась та повязка Атиллы… У юного постояльца была замечательная штука – плотная лента, которую он одевал на голову и лента охватывала его красивые черные локоны, которые так нравились Эшер. «Кажется, я влюбилась», – нервничала Эшер, готовя вчера гороховую похлебку, потому что отец как раз взялся раздавать вино из своих подвалов, и его друзья напились так, что стыдно вспомнить, что они говорили Эшер… Она что-то вспомнила и весело рассмеялась. «Да, похоже, я влюбилась, и теперь выйду за него замуж и он заберет меня отсюда куда-нибудь на Юг, туда, откуда он родом…» Так что все было хорошо и прекрасно, но отец… Только он беспокоил Эшер. Как все это бросить, он ее не отпустит, сошлется на то, что ему трудно и вообще не к лицу мужчине заниматься женским трудом, готовить, стирать и все такое… А таверна была единственным источником денег. «А, может быть, сбежать все-таки в Ванналинн? Там есть монастырь и можно читать разные книги». Но Эшер знала, что и в монастыре надо работать. «Кто не работает, тот не ест», – так говорил святой отец в той церкви, в которую она ходила, когда училась в Ванналинн. «Интересно, где сейчас мои подружки? И чем они сейчас заняты…» – Эшер все смотрела и смотрела в зеркало, пытаясь понять, нравится она Атилле или нет.

23.

Пилат все вспоминал последние слова безобидного. «Не успеет трижды прокричать петух, как ты отречешься от меня…» – вроде бы так кричал он, когда центурионы хлестали его плетьми в атриуме. Пилат поморщился, он впервые решил применить к человеку пытку. Слишком уж он не хотел креста для Еши. Но безобидный был и впрямь сумасшедшим, все кричал и хулил богов и самое страшное – цезаря. Пилата же очень интересовало совершенно другое, а именно – почему безобидный ненавидит весталок и почему скоро должен наступить конец Ойкумены. Но кроме бессвязных криков Пилат ничего не услышал. Тогда, гадливо поморщившись, он подписал приговор синедриона. Затем просыпал на пергамент песок и пошел сполоснуть руки. Дубовые чернила буквально въелись в его пальцы, а он собирался, наконец, пойти в Храм и сыграть с прекрасной ливийкой в «домино». «Мое маленькое божество… Кажется, я всерьез влюбился в принцессу, или как там называл ее Борас?» Пилат подозревал, что начальник стражи не случайно вчера проиграл весталкам в эту забавную игру. «А таро еще сложнее, – заметила подруга принцессы, – так что тебе, Борас, ничего у нас не светит…» «Тогда, может быть, вы научите меня своим маленьким хитростям?» «Здесь нет никаких хитростей, просто эти египетские костяшки мешают боги». «Вот уж никогда бы не подумал», – засмеялся начальник стражи. «Передай Пилату, что мы его ждем, может быть, он успокоится», – ливийская принцесса при этом стеснительно улыбнулась и прикрыла глаза.

24.

Саблезубый метался в яме. Он никак не мог понять, откуда она взялась. Еще вчера он подкрался к пещерам, где жило его племя, и хорошо пообедал. А сегодня на этом же месте появилась яма, прикрытая ветками и дерном. И запах… Здесь, в яме, пахло совсем не его людьми, а другими. И еще тигр смог выделить из этих запахов неживой запах, запах, который там, на Юге был связан с теми, высокими, умеющими убивать на расстоянии. И вот сейчас он попал в ловушку, а инстинкт его молчал. Внезапно он увидел над собой лицо человека. Он смог различить запах человеческой самки, но это была та, другая, высокая. Тигр испуганно поджал хвост и замурлыкал. Он уже давно боялся этих людей, но что-то подсказывало ему, что они не хотят его убивать, а хотят чего-то другого. Но вот чего? Он увидел, как губы женщины зашевелились, и он впервые услышал человеческий голос. Его племя так не говорило, те, на кого он охотился, мычали и стонали, и лишь иногда издавали что-то похожее на те звуки, которые он сейчас слышал. Если бы он мог понимать речь высоких, он бы услышал следующее: «Так ты всех здесь сожрешь, милый, придется тебе уйти еще дальше на Север…» Женщина исчезла, а через несколько минут саблезубый услышал небесный рев. «Их уже нет…» – подсказал ему инстинкт, и он, собрав все свои силы, прыгнул вверх. Он сумел зацепиться за кромку ямы передними лапами и, упираясь задними в земляную стенку, выбрался на свободу. Рев затих. Тигр злобно рявкнул и скрылся в чаще.

25.

«Надо как-то определяться», – Родерик лежал на кровати и перебирал в голове варианты. «Первым делом надо решить, кто я – Алканост или Гамаюн, а для этого надо бы выяснить, в какой стране находится эта самая больничка, если в Вестфалии, то я должен стать Гамаюном, но тогда придется пожертвовать женой, а мне этого не хочется. Если это Арения, то я – Алканост, но тогда опять придется видеть свою проклятую женушку, которую я, похоже, ненавижу...» Именно из-за жены он влип во всю эту историю. «А так писал бы себе тихо музыку и получал бы неплохие деньги. Правда, лучше «Хабанеры» все равно не написал бы. Ладно, что произошло, то произошло. Выяснить бы, где мы находимся, тогда можно было бы воспользоваться тем, что я еще и Сирин. Но тогда меня замучат санитары. Как подружиться с врачом в зеленом халате? Хорошо, сделаю так…» Он не додумал мысль до конца, как появился рыжий санитар. «Что снова на пытку?» «На этот раз нет, давай, Алканост, на собеседование». Родерик поморщился, он подозревал, что рыжий знает о том, что здесь все утыкано «жучками» и играет в какую-то ему одному понятную игру. «Хотя черненький тоже не стеснялся в выражениях, и если это Арения, то Гамаюн сядет надолго, чего я очень бы не хотел». Родерик встал и пожал протянутую рыжим руку. «Сигаретку дай…» «Покуришь после допроса в сортире, твой любимый сорт табачка, кстати, с Полуострова». И они свернули в длинный коридор, где Родерик еще ни разу не был. «Кажется, происходит что-то весьма странное…» – подумал он и привычно сгорбился, сделав испуганное лицо.

26.

«Вот и меня сослали на гидропонику…» - зло проговорил Револьт, а Айрис заулыбалась. «Ну и что? Зато будем здесь работать вместе. В оранжерее работа несложная…» «Да я все думаю о том, что по всем законам физики я не мог слышать эти сигналы в эфире». «Почему, Револьт?» – жалобно проговорила Айрис, она, как и все, начинала принимать Револьта за сумасшедшего. «Он задвинулся на связи, – так сказал ее школьный учитель, – и теперь, если он не прекратит утверждать, что что-то слышал, собрав свой передатчик, то его будут лечить. А ты, Айрис, уже, наверное, знаешь, что это тяжелое лечение». «Айрис, поверь, я слышал то, чего по всем законам физики слышать не мог, получается, что сигнал был отправлен с Земли еще до того, как был построен звездолет». Айрис испугалась. Она подумала, что Револьт действительно сошел с ума. «В открытом Космосе это бывает», – так сказал ее отец, и ей показалось, что он плачет. «Передай моему сыну, чтобы он прекратил молоть чушь», – это уже была мать Револьта. Айрис и Револьт, чихая из-за сильного запаха аммиака, принялись за работу. Айрис сослали в оранжерею из-за того, что она постоянно путалась под ногами взрослых и давала всякие советы, которые ей, кстати, подсказывал Револьт. А он просто расшифровывал сигналы с Земли и передавал все Айрис. «Раз уж ты знаешь капитана звездолета, то тебе и карты в руки», – говорил он при этом. И вот наступил конец. «Больше я никогда не услышу Космос», – Револьт обреченно принялся опылять помидоры и огурцы. Оранжерея – самое скучное место на звездолете, но надо же людям что-то есть. Так он работал и думал, каким образом обмануть всех и проникнуть в рубку связи.

27.

Мариинка проснулась от головной боли. Вчера они с Виоллой, похоже, выпили немного лишнего. Мара потянулась и сморщилась от того, что голова начала буквально раскалываться. «Как там дед говорил, что древние применяли при таком заболевании, а? Кажется, что подобное лечится подобным…» Она встала и, охая, извлекла из стола еще одну бутылку мускателя. «Как хорошо, что я раскрутила мать на две бутылочки. Теперь есть чем вылечить мигрень…» Мариинка села в кресло и принялась рассматривать этикетку. Дед постарался. Вино было действительно сделано по его рецепту, который он вычитал в своих старых книгах, а не синтезировано в новомодном молекулярном синтезаторе. «Черт, куда движется прогресс?» – и Мариинка принялась ввинчивать штопор (подарок деда на день рожденья) в пробку. «На этикетке написано, что вино выдержанное, интересно, обманул дед, или он и правда томил виноградный сок в бочках пять лет? Кстати, я единственный человек на Земле, кто употребляет алкоголь, а, еще и Виолла, интересно, как она-то себя сегодня чувствует? Наверное, точно так же…» И Мара с удовольствием принялась пить янтарную жидкость. Вино действовало действительно странно, сначала было просто вкусно, а через некоторое время еще и приятно. «Умели все-таки древние справлять праздники… Кстати, я почему-то плохо помню, чем закончился вчерашний вечер. Кажется, там у Вилки был какой-то парень, который косо поглядывал на меня…» Она закашлялась и спрятала бутылку в стол. «А, может быть, видеофонировать Виолле и оттянуться еще и сегодня?» Но голова продолжала болеть и Мариинка решила сегодня все-таки долечить свои многострадальные мозги и вспомнить, что там такое она наговорила и Виолле и тому пареньку, хотя это было весьма проблематично. В какой-то момент на сознание упала шторка, и она не помнила почти ничего. «Жаль, кажется, паренек был ничего себе…» И Марка решительно налила себе полный бокал. «По полной программе, так по полной программе, как говорили древние…»

28.

Пилат вошел в Храм. «Что вам угодно, наместник?» «Может быть, сыграем в «Рыбу»? «В «Рыбу»? Юная весталка удивилась. «А обычно он предпочитал таро…» – подумала она и спросила: «Вы больше не хотите знать, что будет потом?» Пилат вздохнул и сердито сказал: «Нет, не хочу, я все уже знаю и так». «Все знать невозможно, наместник…» – проговорила весталка, проводя его через анфиладу комнат. Наконец, она отодвинула висящий ковер, и они оказались в маленькой комнате с низеньким столиком из черного эбенового дерева. «С кем вы хотите?» – спросила весталка, испытующе глядя Пилату прямо в глаза. «Я буду играть с той ливийкой, которая в прошлом году подарила мне апельсин». Весталка не удивилась и, сказав: «присаживайтесь, Понтий», – ушла. Пилат присел на колени у низенького столика и принялся размышлять о том, что он, наверное, совершает ошибку. «Что мне делать, если я выиграю? Тогда семья от меня может отказаться. Может быть, сказать своей невесте, что я болен дурной болезнью?» «Не вздумай, Понтий, тогда ты точно можешь ею заболеть», – в комнату вошли три девушки. А предупреждала его белокурая, та, немного толстенькая и с курносым носом, но милая и улыбчивая. Ливийка загадочно улыбнулась и принялась мешать костяшки. «Когда у вас день рожденья, наместник?» «Здесь я не наместник, а простой гражданин, разве не так, а?» – рассердился Понтий Пилат. «Извини, Понтий, просто я впервые вижу здесь человека столь высокого ранга…» «Забудь об этом» – сказал Пилат и взял в руки костяшки. «Домино, – подумал он, – О, боги, как я ее хочу, но для этого надо выиграть, а это может произойти, если только она сама этого захочет». Они играли долго, наконец, Пилат приставил свою последнюю костяшку к длинной цепочке и улыбнулся. Он выиграл…

29.

Джон ехал на автобусе к Тигренку. Как всегда, когда он пересел на метро на станции «Речной Вокзал», то неожиданно люди показались ему бурдюками с костями и мясом. «А я-то чем лучше?» – возникла в голове странная мысль. «Черт, и цвета вдруг изменились… Недаром у людей в метро едет крыша». Джон прислонился к двери с надписью «Не прислоняться» и закрыл глаза. Поезд метро с шумом вошел в тоннель над рекой Обь. «Небоскребы, небоскребы, а я маленький такой…» – в голове закрутилась песня Вилли Токарева. Джон ненавидел большой город, и ездил туда из-за своей новой подруги, Тигренка. «Ближе чем кожа…» – проговорил кто-то за спиной и он оглянулся. Рядом стоял тот самый маленький мальчик. «Чего тебе надо?» – запсиховал Джон. «Дай пять копеек…» «На автобус?» – спросил Джон. «И на трамвай дай», – мальчик смотрел как-то нагло и Джон испугался. «Лучше с этим мальцом не спорить». Джон полез в карман и извлек оттуда рубль. Мальчик хитро улыбнулся и, сжимая в руке купюру, вышел на «Студенческой». Джон направился за ним, убеждая себя, что все нормально, но что-то ему подсказывало, что мальчик появился не случайно.

30.

«Сейчас мы с вами проведем небольшое собеседование. Вы не против?» – человек в белом халате, не дожидаясь ответа, включил магнитофон. Родерик вздрогнул. Из динамиков раздалась «Хабанера». «Вы утверждаете, что ничего не помните. А эта музыка Вам знакома?» Родерик снова вздрогнул. Из-за этой музыки он и познакомился с той, которая впоследствии стала его женой. Правда, фиктивной, но это было еще полбеды. Настоящая беда пришла тогда, когда он написал сюиту на тему этой оперы. Чего он только не наслушался в околомузыкальных кругах. И про плагиат, и про острый каблучок его женушки. А потом началось… «Нет, я не помню ни этой оперы, ни сюиты… Прошу Вас, дайте мне сигарету». «Вы что, действительно не можете обойтись без никотина?» – Человек в белом щелчком выбил сигарету из пачки, и подал Родерику. «Вот что, Юхан. Я начинаю подозревать, что Вы вовсе не тот, за кого Вас здесь все принимают. И «Хабанера» – это только начало. Хорошо, Вы не хотите никого подставлять, но кто такой Алканост?» Родерик поморщился: «То же самое меня спрашивали в палате, когда я очнулся…» «Подождите, Юхан, Вы помните при каких обстоятельствах Вы здесь оказались?» «Нет, не помню, и об этом меня тоже спрашивали…» «А позывной «Гамаюн» Вам что-нибудь говорит? Именно Гамаюн сдал Вашу жену, и сейчас самое время рассказать нам все, что Вы знаете. Если, конечно, хотите чтобы Ваша жена жила...» Собеседник Родерика увеличил громкость магнитофона. «Господи, неужели я отвязался от благоверной?» – подумал Родерик, а сам сказал: «Мне надо подумать…» «Хорошо, но только недолго, – человек, проводивший с Родом собеседование, казалось, обрадовался, и бросил в сгорбленную спину Алканоста – и, все-таки, сюита Родерика Волдмера гораздо лучше, Вы не находите?» Родерик молча пожал плечами и вышел из кабинета.

31.

Айрис прыгала на батуте и думала о Револьте. «Кажется, он выздоровел, вот уже четыре недели я не слышу от него ни слова про Землю и его проклятую связь. Если бы не он, то я бы тихо и спокойно занималась бы новыми вирусами, осколками белков или как сказала мой врач – протовирусами. Здесь на звездолете все время появляются новые странные болезни и их надо учиться лечить…» Последнюю фразу она произнесла вслух. И вдруг в спортивный зал вошел Револьт. «Привет, Айрис, наконец-то я добился своего, меня примет начальник связи, я попаду в рубку и буду слушать Космос…» Айрис поморщилась: «Все никак не забудешь свои бредни про время и пространство? Как ты услышал точки и тире? Какая у тебя схема?» «Твой отец не воспринимает меня всерьез, поэтому я ничего тебе не скажу», – Револьт прыгнул на соседний батут и принялся кувыркаться в воздухе. «Ты сумасшедший, Револьт!» «Это я уже слышал, и не от тебя одной. Ничего, дай мне время и я всем докажу, что я прав…» «Вот времени у нас и нет, скоро нас положат в анабиоз, а потом поставят укол». «И ты так спокойно воспринимаешь все это?» «Заткнись, я тоже не хочу соглашаться, но кто нас будет слушать?» «Вот поэтому-то я и хочу послать сигнал бедствия, знаешь, как в древности гибнущие корабли посылали сигнал «SOS» – «Save Our Souls». «Кому ты пошлешь сигнал?» «Тем, кто давал мне советы и спрашивал, сколько нас на звездном корабле…» «Вот поэтому-то нас и сослали на гидропонику, а могли бы заниматься настоящим делом…» «А мы и так занимаемся делом, пока ты здесь отдыхала, я нашел друга и никогда не соглашусь на золотой укол, потому что мне сказали в эфире, что это действительно преступление, а я своего добьюсь и буду, буду слушать Космос!» Злой Револьт принялся выделывать тройные сальто, а Айрис беспомощно заплакала.

32.

Эшер сидела на берегу пруда и набивала трубку. Дома было все плохо, никто почему-то не заказывал вино, а она чувствовала, что если сегодня не выпьет, то ее многострадальные нервы просто перегорят от напряжения. «Все-таки зов прошлого сильнее меня, я обязательно уеду в Ванналинн, что бы там отец не предпринимал…» Она высекла огонь из огнива и начала раскуривать трубку. «Если ты будешь курить, то тебя никто не полюбит… Все враки…» Эшер усмехнулась и начала выпускать кольца голубоватого дыма. «Все враки». «Что все враки?» – на берегу пруда появился ее новый знакомец, Аттила. «Ничего», – испуганно сказала Эшер. Аттила появился так неожиданно, что она растерялась. «Может быть, сказать ему все и уехать с ним к нему домой, но он, по-моему, не хочет этого, иначе бы разговаривал со мной не тогда, когда пьет это отцовское вино… И еще незнакомец в черном, которого я ненавижу…» Аттила присел рядом на корточки и достал кисет. «А у меня табак лучше, из-за Южного моря, крепкий, очень крепкий…» Эшер вздохнула. Она украла этот табак у Аттилы, когда перестилала простыни в его комнате. «Ни за что не признаюсь ему в любви…» – думала она, куря трубку деда. «Ты в прошлый раз жаловалась, что тебя ущипнули за «жопень», хочешь, я отомщу за тебя?» Эшер вздрогнула. Незнакомец в черном выглядел опасно. «На мечах ты его не накажешь, забудь об этом…» «Тогда облей его соусом и поедем со мной в мой замок…» «Ну, для того чтобы я поехала с тобой в твой замок, необходимо, что бы ты тоже кое-что сделал…» – в глазах Эшер загорелся огонек надежды.

33.

Тигр ласково мурлыкал на берегу ручья. Рядом с саблезубым стояла тигрица, и они жадно следили за рыбами, которые шли на нерест. Тигрица почему-то не хотела охотиться на людей из его племени, и тогда саблезубый привел ее к перекату, где было много-много другой пищи. «Скоро она будет моя», – говорил саблезубому инстинкт продолжения рода. «Моя, моя!..» Тигрица шлепнула лапой по воде, и огромная рыбина забилась на траве. Тигр ласково ударил подругу по ушам и они принялись играть друг с другом. Собственно говоря, они были сыты, и пришли к этому ручью потому, что запахи весны призывали их к любовным играм. Те, высокие, давно в этом районе не появлялись, и саблезубый успокоился. Вдруг с неба неожиданно раздался рев, и тигр с тигрицей испуганно прижали уши. Но тигр так ненавидел тех, других, что не собирался убегать от опасности в чащу. «Убью, убью…» – пульсировал инстинкт. Тигрица жалобно замяукала, а тигр, стукнув ее по морде, заревел. Тигрица поняла и тоже заревела. «Теперь их не будет…» – саблезубый задрал морду вверх и принялся следить за флайером. Его подруга испуганно поджала хвост, но саблезубый уже контролировал ситуацию…

34.

Понтий Пилат пил в Храме тот самый напиток, который ему так понравился и разговаривал с весталками. После ночи любви с ливийской принцессой он совсем забыл о делах, даже забросил свое увлечение – чертеж нового акведука. «Когда-нибудь потом я его построю...» Ливийка в ответ почему-то смеялась, видимо, она тоже была счастлива. «Хочешь посмотреть на наши танцы? Только это секрет…» «И что, весталки действительно танцуют? Я впервые слышу об этом», – Пилат зачерпнут серебряной лопаточкой мед и принялся размешивать кофе в чаше. «Конечно, танцуют, наместник». «Перестань называть меня наместником, Мира, мне это неприятно», – Пилат вспомнил безобидного и поморщился. «Придется, наверное, в будущем ответить за весь синедрион…» «Ты думаешь о чем-то плохом, наместник, разве плохо, что мы с тобой любили друг друга?» «Ты что, проиграла в эту игру только потому, что я наместник Рима?» – испугался Пилат. Ливийская принцесса вздрогнула и быстро сказала: «Кто тебе об этом сказал? Нет, конечно, я просто тебя хотела». И Пилат понял, что он прав. Ливийка действительно не любила его, только вот кто распространяет сплетни о том, что он, Пилат, любит ту, другую? Вот уж кто послужил бы в Храме Деметре и Юноне, так это его будущая невеста, о которой Пилат после ливийки не хотел и думать. «А то, что она подарила мне и чашу для питья кочевников пустынь, а апельсин? Нет, она действительно меня любит, иначе бы…» Пилат не додумал мысль до конца, как ливийка ласково погладила его по голове и прошептала: «Бедный мой друг…» И Пилат чуть не заплакал. «Проклятый цезарь…» «Ничего, у нас еще впереди много дней, Понтий». И ливийка принялась раздеваться.

35.

Джон спал в общаге у друзей. На работу ему не хотелось совершенно. Он специально распределился в Академгородок, чтобы заниматься музыкой. Распределение произошло не очень гладко, ему пришлось нахамить проректору по науке, но он все-таки потом извинился перед ним. А сейчас, когда он познакомился с Тигренком, то был рад, что не уехал в Бийск на завод. «Программистом я всегда успею поработать», – говорил он многочисленным знакомым и друзьям. Хотя, справедливости ради, надо заметить, что друзей у него не было. А те подруги, с которыми он общался на первом и втором курсах университета, уже повыскакивали замуж, и совсем забыли его. Хотя, может быть, и не забыли… Вчера, например, одна из них, такая черненькая симпатюлька, пригласила его к себе в гости и так навеливала ему пельмени, что он начал подозревать какую-то сплетню. «Интересно, с каких это пирогов Верунчик, которая эти пельмени ненавидит, решила их слепить? Наверняка, опять поминают моего голубого друга…» О, это была отдельная история с голубыми с экономического факультета. Джон при этих воспоминаниях поморщился и сплюнул. «Ебаный Академ, здесь ничего не скроешь, а голубой друг еще и вопил на всю общагу, что будет меня преследовать везде, где бы, я, Джон, не появился...» Джон потянулся, встал и пошел в душ. После знакомства с Тигренком он ходил в душ чуть ли не каждый день, что бы смыть запах коммунального пота. Только вот трусы стирать ему было лень. «Итак, сегодня я опять поеду в Оперный, смотреть «Женитьбу Фигаро», а там и в гости к подпольной поэтессе Пивоваровой. Забавная баба…» – подумал Джон, намыливаясь в душе. «Ну, ничего, прорвемся…» – и он принялся сбривать свои усы, которые носил только из-за того, что боялся обвинений в педерастии. «Фигаро здесь, Фигаро там, –принялся насвистывать он, причесываясь, – скоро я увижу Тигренка…»

36.

Родерик курил в сортире сигарету, которую ему выдал рыжий санитар, и вспоминал, как он познакомился с женой. Ему отчетливо вспоминался прием в посольстве Арении, данный в честь премьеры его сюиты на тему «Хабанеры». Он припомнил, что тогда к нему подходили какие-то люди, жали руку, и все наперебой утверждали, что лучшей музыки они не слышали. А назавтра у него был день рождения и он решил, невзирая на этикет, страшно набубениться шампанского. Тут то он и услышал голос той, которая впоследствии стала его женушкой. «Вцепилась в меня смертельными лаковыми коготками, сучка…» Родерик докурил сигарету и спросил у санитара еще одну. «Только недолго, Алканост. Сам видишь, что здесь порядки строгие. Кстати, что там ты рассказал на собеседовании?» «Ничего хорошего, друг. Тот врач почему-то утверждает, что я Родерик Волдмер…» «А это не так?» «Естественно, я не отличу баян от аккордеона, чего уж там говорить о тональностях и сюитах». «Ладно, Алканост, покурил и хватит, вспоминай помедленнее, глядишь, в Центре что-нибудь придумают…» «Надоело мне здесь до чертиков, парень…» «А мне, думаешь, не надоело? После взрыва дома работы невпроворот, а приходится тратить жизнь хер знает на что…» Родерик тоже поморщился и спросил: «Слушай, а кто такой Гамаюн?» Рыжий санитар вздрогнул и тихо прошептал Родерику : «Самая главная срака, которая сломала весь наш проект, и мы его давненько ищем, придется ему ответить за дезинформацию, да ты же и сам прекрасно знаешь, кто он такой, помнишь свое последнее сообщение?» Родерик закашлялся. Ничего подобного не было, просто видимо, у них в Центре поехала крыша. «А все этот мифический Сирин…» – пробормотал санитар, выводя Рода из туалета.

37.

Вчера Эшер выполнила свое обещание и облила чесночным соусом того незнакомца в черном, который так с ней так грубо пошутил. После этого незнакомец устроил скандал и потребовал с отца Эшер деньги. Причем потребовал какую-то непомерную сумму – пять золотых. Эшер пришлось залезть в свой чулок, в котором она копила деньги на поездку в Ванналинн. А после того, как она отдала деньги, отец наказал ее тяжелыми работами. Она должна была наколоть дрова и привезти со смолокурни уголь для таверны. «Ты маленькая сучка, – вопил он, – Я надрываюсь, варю и стираю, а ты только развлекаешься и ничего не хочешь делать… Будешь теперь сама варить и стирать. И запомни, ты после моей смерти никуда не уедешь, и не рассчитывай. Я так составил завещание, что твоим опекуном будет церковь». «Очень приятное известие», – плача подумала Эшер и убежала на мельницу. Там Эшер, продолжая плакать, принялась раздеваться. Она решила немного остыть, а лучше холодной воды для этого не было. «Это уже слишком», – неожиданно услышала она и оглянулась. На берегу стоял тот самый принц с трубкой, Аттила. «Ты собираешься сейчас в воду? Так рано? Еще же май…» «Нет, это для меня не проблема, я люблю воду, только вот почему ты пялишься на меня? Тебя что, не учили, что подглядывать за голыми девушками нехорошо?» Аттила поперхнулся. «Конечно, я знаю, что это с моей стороны не очень хорошо, но ты, Эшер, самая красивая, самая лучшая…» «А что, есть с кем сравнить?» – ехидно спросила Эшер и нырнула в омут. «Конечно», – бросил ей вслед Аттила и, тоже раздевшись, бросился в пруд.

38.

Мариинка решила связаться с Виоллой. Ответа на другом конце пришлось ждать долго. Наконец, Мара увидела на экране столь знакомое ей недовольное выражение подруги. «Мариинка приветствует Виоллу!» «Виолла приветствует Мариинку!» И, обменявшись приветствиями, они принялись болтать совершенно ни о чем. После того как они обсудили последние новости и погоду, Мариинка решила приступить к главному. «Ты знаешь, Вилка, я скоро уезжаю…» Виолла испугалась. Какой бы вздорной ни была Мариинка, но она была единственной подругой, с которой можно было говорить обо всем, в том числе и о мальчиках, что в среде современной молодежи как-то не было принято (не позволяла общественная этика). «И куда же ты собралась?» «Недалеко, Вилка, на Марс. Дед берет меня на раскопки». «Он что, так и не отказался от мысли, что на Марсе есть следы древней цивилизации?» «И, как видишь, смог убедить Мировой совет». «Завидую тебе, Марка». «Ты раньше времени не завидуй, вот вернусь с находками, тогда можешь завидовать, сколько тебе захочется…» «Ну, ты знаешь, я все хочу спросить, что за напиток мы тогда, на моем дне рождения, пили, наутро так болела голова…» «Древние называли этот напиток «вино», делается оно из настоящего винограда и выдерживается по нескольку лет в деревянных бочках.» «А голова-то почему болит?» «Знаешь, по-моему, все дело в кетонах, спирт вместе с сахаром распадается в организме и получаются вещества, напоминающие ацетон, вот оттуда и берется похмелье…» «Все ты знаешь, Мара». «Не бери в голову, скоро я буду знать еще больше, когда после археологической экспедиции поступлю в Университет, моя мать уже договорилась с его руководством. Ладно, желаю счастья, Виолла…» И Мариинка спешно отключилась.

39.

Родерик лежал на кровати и вспоминал то, как он страшно напился в посольстве Арении. Вокруг вились какие-то бабы и мужики во фраках. Прием был как раз по поводу премьеры его сюиты в фешенебельном Оперном театре Арении. «Да, Родерик, чтобы заслужить честь быть исполненным в Оперном, надо хорошо постараться…» «Как Вам пришла в голову идея написать парафраз на тему «Хабанеры», Родерик?» «Вы знаете, я просто влюбилась в Вашу музыку…» И дальше продолжалось подобное тому, что он сейчас вспоминал на больничной койке. Больше всего Родерика волновал вопрос, в какой же стране он оказался. Самое страшное заключалось в том, что он действительно потерял память, помнил только объявление по радио о взрыве и больше ничего. «Это конец!..» – успел подумать он и сознание выключилось. И это теперь его пугало. «Может быть, попробовать вступить в контакт с этим врачком в зеленом халате? – мысли Родерика поехали по второму кругу, – только как потом выбираться отсюда? Если выяснится, что я Волдмер, то мне придут кранты. Я как Сирин сдал Гамаюна с потрохами, а все из-за того, что не хотел, чтобы вообще ставили этот эксперимент. Но кто-то смешал все карты, и мои и моих людей в лаборатории. Черт, я начинаю верить в Провидение…» Родерик встал и подошел к санитару. «Дай, брат, сигаретку…» «Потом, потом, видишь, сейчас время процедур…» И Роду показалось, что санитар произнес это с каким-то садистским чувством всевластия. «Или у меня окончательно слетела крыша, или санитар что-то знает… Да вроде бы не должен, Гамаюн и Алканост прикрыты Сирином, только осталось выяснить, что врачи знают о моих сообщениях в качестве Сирина, а потом разобраться, кто же настоящий Алканост…» В этот момент санитар хлопнул его по плечу. Родерик оглянулся и увидел, что санитар протягивает ему сигарету.

40.

«Ну как на гидропонике? Будешь еще высказывать завиральные идейки?» Вейна (или все-таки Вайна?) ехидно смотрела на Револьта и смеялась. «Я-то буду, а вот ты-то, возможно – нет» – многозначительно сказал Револьт, и, ехидно улыбнувшись, направился в оранжерею. Айрис, вытирая слезы, проступавшие у нее постоянно из-за запаха аммиака, встретила Револьта и протянула ему мандарин. «Наконец-то я научилась выращивать цитрусовые, Револьт…» «Да? Это же самая сложная культура, как у тебя получилось, а?» «Господи, наконец-то он заинтересовался этой скучной и нудной работой, – про себя подумала Айрис, а сама сказала: – Это мой секрет, давай на спор, я еще смогу вырастить большой дуб». «Превосходно, и мы с тобой заквасим виноград в дубовой бочке», – Револьт ревниво посмотрел на подругу. «Все шутишь, да?» «Ну, ты понимаешь, и на звездолете должен быть юмор». «Я-то понимаю, только у тебя этого юмора что-то многовато». «Стараюсь, Айрис, стараюсь» – Револьт обрадовано приблизился к подружке и поцеловал ее в щеку. «Слушай, вот этого не надо, иди лучше попрыгай на батуте, там, в спортивном зале, твоя любимая Проксима и невесомость», – Айрис рассердилась. «Слушаюсь и повинуюсь, мой капитан!» – и радостный Револьт выбежал из оранжереи.

41.

Саблезубому снился сон. Во сне он преследовал оленя, и ему было тяжело бежать… Там, на Юге, тигр почти разучился добывать нормальную пищу. Близость человеческого племени развратила его. Итак, во сне он догнал оленя и тот, блея, остановился, наклонив в его сторону голову. Делать было нечего и саблезубый прыгнул прямо на ветвистые рога. Олень взглянул с ненавистью в зрачки тигра своими влажными коричневыми глазами и мотнул головой. Рога задели саблезубого и от страха тот проснулся. В логове было тепло и уютно, но совсем не было пищи. Тигрица, подруга саблезубого, которую он еле-еле научил охотиться на людей, что-то мурлыкала в темной глубине пещеры, и саблезубый через силу решил выйти на охоту. Однако сон прозвучал для него пророческим предупреждением. Но тигр больше не хотел приближаться к пещерам, тем, где он провалился в яму. «Вот так, милый!» – услышал он голос той, высокой, и злобно рявкнул. Затем раздался страшный, но уже привычный, рев и пошел дождь. Саблезубый перекатился на спину и довольно замурлыкал. Тигрица осторожно подошла к нему и ласково ударила его по носу мягкой лапой. И тигры вышли на охоту.

42.

Мариинка проснулась и по привычке решила открыть окно. «Ах, да! Мы же на Марсе, этой новой станции, которую построили после того, как дед как-то убедительно доказал, что здесь, в двухстах километрах к югу от основной станции Мирового Совета, есть возможность найти следы працивилизации.» А вот откуда старый чудак это взял, Мариинка понять не могла. «Будешь хоть чем-нибудь занята» – сказала мать, провожая ее на Луну, откуда год назад и стартовал планетолет «Звезда». Мариинка внимательно разглядывала пейзаж за окном. «Боже мой, до чего уныло, одни камни и рыжий песок, а еще и сильные ветра...» «Но это уже за пределами Купола, Мара», – в комнатушку вошел дед. «Ну, что – лопату в руки и вперед? И забудь ты о своих мальчиках хотя бы на время. Учти, на связь мы тратить энергию не будем, Мировой Совет и так отдал нам все ресурсы». «Дед, неужели нужна лопата?» – лениво спросила Мариинка. «А ты что, хочешь копать историю с помощью экскаватора? Тогда все археологические находки превратятся Бог знает во что! Запомни, Мара, только лопата, лопата, а потом совочек и кисточки.» «Да, дед определенно впал в детство» – пошутила про себя Мариинка, а сама принялась натягивать комбинезон. «Лопата и совочек», – бормотала она одеваясь. «Ничего, дед, мы еще покувыркаемся, когда я найду какой-нибудь артефакт…» И они вдвоем направились из домика к месту раскопок.

43.

«А ты знаешь, Пилат, что ливийка беременна?» – центурион, который иногда играл в «Рыбу» с той курносенькой пухленькой весталкой, протянул Понтию меч. «Кто?» – спросил Пилат и выхватил меч из руки центуриона. «Ты его не знаешь, а ливийка тебе никогда не скажет, кто отец ребенка». Пилат вздрогнул. «А может быть, здесь постарались те граждане Рима, кто вообще ничего не хочет, а только зрелищ, зрелищ, зрелищ?..» «Ну, иногда еще они просят хлеба», – центурион заинтересованно посмотрел на наместника и закашлялся. «Я предлагаю тебе выкинуть из головы мысли о ливийке и все-таки жениться на той, которую все зовут Веста». Наместник вздрогнул. Так вот куда уже дошли сплетни о том, кого и как он любит. «Никогда!» – произнес Пилат и решительно проделал упражнения с мечом, которые давно уже забыл. «Если дело дойдет до драки, то у меня нет никаких шансов, но я все же постараюсь…» «Будь осторожнее, Пилат, лучше сходи к тем, кто платит весталкам». «Ты предлагаешь сходить к верховным Жрицам?» «Да, у них есть лекарство от нежелательной беременности, только вот уже поздновато и ливийка может умереть». «Никогда!» – закричал Пилат и ударил центуриона плашмя мечом по плечу.

44.

Родерик припоминал, как он пил один бокал игристого за другим. Пил и шатался по огромному залу, слушая, что там о нем говорят люди. Особенно его интересовало их мнение о его сюите. Вот он подошел к двум женщинам и вдруг услышал следующий диалог: «Вы представляете наше государство, так что соответствуйте моменту…» «Послушайте, я одна не могу все это объять». «Так найдите кого-нибудь для прикрытия, нас очень интересует этот эксперимент на Полуострове.» «Вы что, хотите чтобы я с ним спала?» «Вам для этого не придется переступать через себя, нет?» «Какой-то странный диалог», – подумал про себя Родерик и отошел от женщин. А тут, как по мановению волшебной палочки, появился официант с игристым, и Родерик взял с серебряного подноса еще один бокал. «Завтра будет болеть голова», – к нему подошла та женщина, чей разговор он только что слышал в другом конце зала. «Ну, это мои проблемы, кстати, как вас зовут?» «О, я вижу, вы даром время не теряете, вообще-то это секрет, но поскольку вы ни разу не были на научных конференциях, или, вернее, банкетов по случаю их завершения, то вам я скажу. Меня зовут Альба». «Красивое имя…» – Родерик пригубил вино. «И, главное, древнее…» «А какой наукой вы занимаетесь, или это секрет?» «Вот вы и ответили сами на свой вопрос…» – Женщина улыбнулась и продиктовала Родерику номер своего телефона.

45.

Джон и Джекл ехали на такси к Тигренку. А возвращались они с какого-то не отложившегося в их памяти сейшена. Наконец, мотор остановился у подъезда «Дома с тюленями», как называли дом Тигренка все в академической тусовке. Джекл принялся извлекать из своих бездонных карманов червонец. Шофер взял деньги, но Глазатов вылезать из машины не спешил, ждал, пока таксист отдаст ему два рубля (от ДК Чкалова до дома Тигренка на счетчике всегда набегало от семи и до восьми рублей). Наконец, Джекл понял, что шофер не собирается возвращать ему сдачу, и нагло сказал: «Говорят, что попы и таксисты сдачу не дают…» Шофер поперхнулся и быстренько выдал Джеклу два рубля: «Ну что, получил свое и вываливай отсюдова к едреной фене…» Таксист разозлился и, матерясь, принялся разворачивать машину. «Попы и таксисты…» – подумал Джон, когда они с Джеклом вошли в подъезд. «Интересно, где Глазатов научился так обращаться с таксистами?» У Джона, как он ни старался, так ловко не получалось. Тигренок встретил их с печалью в глазах. Она не ожидала, что Джон приедет со своим другом. Тем более что про Джекала в Академгородке ходили неимовернейшие сплетни. «Будете есть картошку?» – печально спросил Тигренок, а Джекл после этого вопроса моментально схватился за голову и, рыдая, бросился на кухню. Джон похолодел. «Что с ним?» – шепотом спросил Тигренок. «Любовный гипертонический криз», – мрачно сказал Джон и принялся за картошку со сметаной.

46.

Мариинка, смахивая проступивший пот, копала лопатой каменистую почву Марса. «Какой-то напрасный труд, неужели нельзя было просветить почву той установкой, с помощью которой дед раскопал лабиринт на Крите и нашел Железную Руку? Нет, я ни за что не соглашусь играть в исторических фильмах, которые дед хочет снять со мной в главной роли. Во-первых, я не умею лицедействовать, а, во-вторых, такая, скажем прямо, уже совсем лишняя слава мне не нужна. Хочу быть писателем. Как звали того герцога, который не играл в кости? Кажется, Герцог Гетц…» В этот момент лопата звякнула. По звуку Мариинка смогла определить, что это не камень, а железо. «Может быть, это старый метеорит?» Она бросила лопату и открыла термос с чаем. «Вот сейчас выпью чайку и примусь за настоящие раскопки…» Она сидела на валуне и пила чай с малиной. Лопата была забыта, как и ее обещания деду без него ничего не раскапывать совочком. Дед, даже не обсуждая это с Мариинкой, лишил ее удовольствия обнаружить исторический артефакт лично. «Просто не дал, гадина, ни совочек, ни кисточки…» Мариинка допила чай и принялась раскапывать яму руками. Где-то через час она поняла, что лопата звенела не случайно. Под ее руками в яме находился металлический контейнер. «Так звать деда или вскрыть его самой? Интересно, что это за устройство на петельках? Неужели это и есть замок? Если это устройство для охраны от воров, то что же это за працивилизация? Долетели до Марса, а воры остались на Земле? Не вижу логики» – вспомнилось ей любимое выражение деда. И Мариинка, смирившись, принялась вызывать бригаду деда по рации, вместе с совочками и кисточками…

47.

Саблезубый со своей подругой продирался сквозь чащу туда, где мясо можно было добыть без лишних хлопот. Они опять искали то племя саблезубого, из-за которого все и началось. Но те, высокие, наверное, смогли все же как-то скрыть или переселить сотни людей, только вот куда? Подруга саблезубого злобно мурлыкала, она хотела есть, и не только. У нее уже началась течка, а для того, что бы тигрята были здоровы, ей было необходимо мясо, а не рыба. Саблезубому рыба, кстати, тоже уже начала надоедать. И когда погода установилась, они вышли на поиски человечины. Неожиданно тигр услышал в чаще какой-то шум и треск. Из густых кустов высунолось дуло ружья и он успел только услышать напугавший его хлопок. В загривок воткнулась игла и тигр почувствовал странную слабость. «Вот так, милый, а теперь, где твоя подружка?» Тигрица шла следом и тоже получила инъекцию сильнейшего транквилизатора. Женщина с флайера гладила саблезубого и приговаривала: «Хороший, милый, хороший, давай послушайся, не вынуждай нас тебя убивать, бросай людишек, переходи на оленей, так будет лучше…» «По-моему, это бесполезно, может быть оставить все как есть?» «Но тогда он сожрет со своей подругой целое племя, а это – прецендент, мы не должны допускать такое развитие истории.» «Ты, конечно же, права, только я сомневаюсь, чтобы этот полосатый жук понял твои аргументы, ну, хорошо, попробуем в последний раз…» «А я на всякий случай поставлю ему датчик в ухо и вывезу их с подружкой на другой континент». «Да, так будет лучше» Тигров погрузили на флайер и снова раздался адский шум, напугавший племя, которое столько дней искал саблезубый.

48.

Эшер целовалась с Атиллой на старой мельнице. Они сидели на пыльных мешках и периодически смеялись. У Эшер был день рождения и Атилла подарил ей медальон своего отца, который он привез из-за Южного моря. Эшер стало интересно и она, смеясь, спросила: «Так значит, говоришь, что за Южным морем есть люди с собачьими головами?» Атилла смутился: «Да, мне это рассказывал отец, только они совсем неразвиты и живут маленькими племенами.» «А как называется их племя?» «Да ты знешь, я как-то забыл», – Атилла поправил ленту на голове и Эшер залюбовалась его черными, как смоль, локонами. «Я знаю, это павианы, он живут на другом конце Земли, там, где жарко и нет снега», – довольная Эшер принялась рассказывать Атилле то, что она прочла в книгах, пока училась в Ванналинн. Атилла внимательно слушал, потом зевнул и сказал: «Знаешь, что-то я устал, давай я пойду домой, в таверну». Он поцеловал Эшер и встал с мешка из-под муки. «Тебе стало скучно?» – Эшер решила обидеться. «Нет, просто я очень хочу есть, а денег нет, вот я и решил немного поработать у ваших соседей». «Так поработай у нас!» «Если бы все было так просто. Твой отец и без этого смотрит на меня волком». «Почему?» «Потому, что я живу у вас в таверне и ничего не делаю, а все приезжают сюда, к монастырю, по делам». «Ты объяснил отцу, что ты просто пилигрим? Правда, он действительно не любит пилигримов». «И я слышал, как он говорил завсегдатаям таверны, что ненавидит тех, кто просто шатается с места на место и ничего не хочет делать» «Но ты не такой!» «Да, я не такой! Вот поэтому то мне и надо подрядиться к вашим соседям на работу» – и Атилла, вскочив на свою лошадь, отправился к соседям Эшер, жившим неподалеку.

49.

В спортивном зале было тесновато и Револьт решил придти туда попозже, а пока воспользоваться тем, что в зале находятся почти все офицеры, занятые в рубке связи. Постепенно корабль удалялся от солнечной системы и сообщения уже давно перестали поступать на прием и только у Револьта с его новой схемой получился какой-то парадоксальный результат, после чего его и сослали на гидропонику, а сами офицеры принялись разбираться в том, что он там наделал с электроникой. Итак, Револьт должен был теперь все свое время проводить вместе с Айрис, что тоже было неплохо. Он давненько влюбился в свою школьную подругу. «Жалко только, что ты на четыре года меня младше…» «Почему?» – удивлялась Айрис, когда Револьт вспоминал о том, сколько им лет. «Нас просто насильно могут разлучить», – настаивал Револьт. «Пойми, это полная бредятина, по-моему, это все из-за твоих точек и тире…» – Айрис плакала. «Ты мои точки и тире не трогай! Я совершил открытие и еще совершу…» «Ты сумасшедший и тебе надо лечиться тяжелым физическим трудом». Так сказала главный врач звездолета. «Ну вот и тяжелый физический труд, то есть гидропоника, а здесь и перегной в мешках, и торф, и аммиак и еще Бог знает что, а потом переносить ящики с помидорами и яблоками с места на место…» – размышлял про себя Револьт, заходя в кабину связи. Он быстро достал наушники и в отсутствие дежурного офицера включился в эфир.

50.

Родерик, списав телефон своей новой знакомой, принялся шататься по залу, собираясь напиться, благо выпивка здесь была качественной, и, что самое главное, бесплатной. В поисках официанта он подошел к группе молодых, подтянутых офицеров и услышал нечто, что заставило его притормозить неподалеку от них. «А потом, после вспышки проходит несколько часов и бараны начинают нервничать». «А для чего они вообще выдумали это оружие?» «Товарищи, это самое гуманное оружие на Земле, просто инфраструктура остается, а живая сила противника уходит в небытие…» «Черт, – подумал Родерик, – Это точно Содружество…» «Ну, так и что ваши бараны?» «Так вот, по прошествии часов пятнадцати бараны начинают умирать, причем, уж на что я привычен ко всему, но баран начал так суетиться и мекать, знаете, его поведение было похоже на то, как кот хватает пастью свой собственный хвост…» «Ну, если уж баран начал плакать, что же будет чувствовать человек? – подумал Родерик и смело приблизился к группе офицеров, - я сейчас проведу собственное расследование, интересно, о чем это они говорят…» «Товарищи, я Родерик Волдмер…» – Родерик решил притвориться бухим в драбадан и познакомиться с кем-нибудь из «товарищей» «А! Автор столь нашумевшей сюиты? Прошу к нам…» И Родерик принялся пожимать руки своим новым знакомым.

51.

Джон сидел на кухне в «Доме с тюленями» и пил чай. Он не мог никак заставить себя поехать на работу. Дом Тигренка находился на самой окраине Энска и добираться в Академгородок нужно было на перекладных. Сначала двадцатый автобус а потом еще метро. От «Студенческой» до «Речного вокзала» по метромосту через Обь. А уж там надо было ждать восьмерку- экспресс. Поэтому времени на все про все уходило где-то полтора часа. «А я слишком занятой человек, – говорил Джон, – чтобы тратить время на общественный транспорт». Этой ночью произошло то, к чему он так стремился. Он переспал с Тигренком и теперь думал, как закрепить успех. Не в смысле секса, он по-настоящему влюбился в Тигренка и никак не мог понять, почему Тигренок сам предложил ему заняться любовью. «Что-то я какой-то нерешительный, и так было всегда» – Джон вспоминал своих прежних любовниц и начинал понимать, что придется здесь, на краю Энска, попрощаться с ними навсегда. «Откуда ты знаешь все мои эрогенные зоны?» – бормотал во время секса Тигренок. «Откуда, откуда, все женщины устроены одинаково…» Но Джон это не сказал, а только подумал. И теперь руки его дрожали, когда он закуривал сигарету «Солнце» и пил чай. «Гармония мира не знает границ, сейчас мы будем пить чай…» – вертелись в голове строчки Гребенщикова. «А потом мы еще выпьем кальвадос…» «Лучше не надо…» – Тигренок не любил Ремарка, Ремарка любила та баба, с которой Джон лишился невинности. Джон потушил сигарету и залез в постель. Тигренок что-то промурлыкал и приник к нему.

52.

«Вот, Борас, я беру этот кубик и наношу на каждую грань точки, как на тех египетских картах…» «Для чего, Наместник?» «Ты знаешь, Борас, я решил доказать весталкам, что я люблю ливийку, а они смеются и ничего не хотят знать, вот я и придумал игру, где выбор невесты происходит случайно.» «Ха-ха-ха! Твой юмор, Пилат неизмерим, это надо же – случайно! Ты скажи это еще Верховной Жрице…» Пилат налил себе пива и, выпив, бросил два кубика. Выпало две четверки. «Вот, посмотри, если выпадет две шестерки, то я сплю с курносенькой, а если что-то другое, то с ливийкой…» «Да ты, Пилат, большой юморист и нарезался в катапульту…» «Да, я пьян, ливийка беременна и я и хочу ее и знаю, что ребенок при такой любви страдает там, в животе». «Что тебе до этого ребенка, он же не твой…» «Чей ребенок?» – Понтий Пилат, пьяный в катапульту, бросил свои выдуманные кости и теперь схватил Бораса за горло. «Чей ребенок? Убью суку-метлу!» «Пощади, Пилат, я верю тебе и твоим чувствам, сходи к Верховным Жрицам, они подскажут, как быть, но не говори про свою новую игрушку… иначе присвоят тебе клеймо богохульника и киника…»

53.

Мариинка перерывала хлам в комнате деда. «Где же этот ящик?» – она методично обходила с обыском все ящики и шкафчики. «Нет, никак не могу понять, куда дед мог сложить то, что находилось в том ящике, который я вчера нашла. А дед умный, вчера после находки он раскололся на бутылочку и мы слегка отметили мой дебют в качестве археолога… Но что же ящик?» Марка наконец-то нашла список вещей из закрытого на замок ящика. «Кстати, как дед его открыл? Что-то он вчера, когда мы пили вино, упоминал какую-то Фомку. Интересно, кто это такая?» Она внимательно принялась перечитывать список: «Так, фолиант, предположительно – рукопись. Хм-м-м, интересно, так, дальше идет хрустальный шар, предназначение – непонятно и еще три каких-то странных, похожих на детские игрушки предмета. Так-так, что же это я обнаружила? А дед вовсю копается там, в той яме, которую я раскопала буквально вручную…» Мариинка положила список на место и села в кресло. Необходимо было обдумать стратегию дальнейших поисков. Особенно ее заинтересовал фолиант. Из бесед с дедом она знала, что так раньше назывались древние книги. «Интересно было бы взглянуть на этот самый фолиант. Да еще это «предположительно – рукопись». Надо будет как-то аккуратно порасспрашивать деда, но только после того, как мы выпьем. Он говорил, что вино развязывает язык. Не знаю, что оно там развязывает, но память отшибает, это точно…» Она все думала о том, что она там наговорила год назад Вилке и тому пареньку, кажется, Леаконту. «Хм-м-м, хрустальный шар, предназначение непонятно, ящик с навесным замочком… Интересно, что же это за цивилизация?» Мариинка осторожно положила список на место и выскользнула из комнаты деда.

54.

Эшер ждала Атиллу на старой мельнице. Теперь, после того как Атилла признался ей в любви, Эшер с удовольствием занималась домашним хозяйством. Ездила по округе, покупала мясо и кур, молоко в деревянных бочках, а также заезжала в соседний монастырь за вином. Отец не мог не нарадоваться, глядя на свою единственную дочь. Правда, иногда он вздыхал, вспоминая мать Эшер. «Вся в мать, когда я умру, как эта безалаберная девчонка будет тут хозяйничать?» «Как-нибудь буду, отец», – говорила Эшер. На мельнице было хорошо. Развесистые ивы нависали над прудом, и им с Атиллой было хорошо купаться. «Расскажи, кто твои родители», – попросила Эшер, мечтательно закрывая глаза. Атилла поцеловал ее в губы и принялся медленно рассказывать: - «Больше всего я обеспокоен своей мамой, а отец выгнал меня из дома и я теперь скитаюсь по всяким разным странам, вот и в этот год я почти добрался до Северного моря, а мать тем временем, наверное, уже изобрела своего нетопыря…» «Какого нетопыря, я не люблю этих летучих мышей» – Эшер поежилась. «Ну ты знаешь, она изобретает крылья, все хочет подняться в воздух, это ее мечта». «И что, получилось?» «Ну, когда я уезжал, то крылья были почти готовы» – Атилла осторожно положил руку на грудь Эшер и они принялись целоваться взасос. Пошел мелкий дождик. «Небо за нас, Эшер…» «Господи, как я его хочу…» – печально думала Эшер, – «Но девушке неприлично первой предлагать постель…» «Что за предрассудки…» – подумала про себя Эшер и принялась стаскивать с себя платье и шаровары. «Давай, Атилла, займемся чем-нибудь более полезным…» – пробормотала она. «И более приятным» – засмеялся ее черноволосый друг, стаскивая с себя перевязь. Он положил меч рядом с ее платьем и они упали в солому. «Вот, теперь я твоя, Атилла, твоя навсегда» – подумала Эшер и небо завертелось в любовной круговерти.

55.

«И скажи своей сестре, что я не успокоюсь!» – Револьт мрачно ходил вдоль рядов, на которых вызревал картофель и разговаривал сам с собой. Айрис в оранжерее отсутствовала, сегодня была его очередь заправлять аммиаком тубы, на которых росли растения. Револьт чихнул. «Все-таки интересно, кто конкретно ответственен за то, что я сослан на гидропонику?» – он методично обходил ряды и что-то поправлял, работа была несложная и поэтому немного нудноватая. «Ладно, скорее всего это постаралась Вейна, проклятая сестра Айрис…» В этот момент в оранжерее возник его старый знакомый, звездолетчик, занимавшийся в рубке связи связью с Землей. «Привет, Револьт! Как настроение?» «Ну, сам понимаешь, какое здесь может быть настроение. Конечно, боевое», – Револьт ехидно усмехнулся и продолжил обход своих водяных грядок. «Слушай, я пришел тебе помочь, расскажи, как ты сделал тот контур?» «Как, как, все равно как, я больше этим не занимаюсь, Олдис, сам видишь, какой я специалист.» «Слушай, если хочешь вырваться отсюда на настоящую работу, то отвечай ясно и понятно про контур…» «А зачем мне настоящая работа, чтобы меня постоянно гнобили и обзывали сумасшедшим, да?» «Ну, понимаешь, – Олдис смутился, – вчера вечером, я тоже слышал Цереру, станцию Земли, которая держит с нами связь и я сделал очень важные выводы, понимаешь, это сколько энергии необходимо было затратить, что бы передать то самое сообщение, которое они, похоже, повторили». «А что они передали?» «Пока что только одно – «где мальчик?», и я сделал вывод, что там про тебя знают, так что, если хочешь вырваться из оранжереи, то давай серьезно поговорим». «Давай», – мрачно сказал Револьт и они прошли в угол, где можно было присесть и спокойно обсудить сложившуюся ситуацию.

57.

Родерик курил в сортире и пытался все-таки понять, кто такой Алканост. Из телефонных разговоров благоверной он сумел понять, что Алканост – это человек Вестфалии, занимающийся тем самым страшным объектом, о котором так много рассуждали офицеры на приеме. А поскольку он вырос на ферме, то знал, что баран самое терпеливое животное, и уж если он начал вести себя как кот, которому вставили скипидаром под хвост, то – держись. «Видимо, это действительно что-то страшное, но что Алканост? И на кого конкретно он конкретно работал? Я к этим секретным играм не стал бы даже приближаться, но здесь сыграла свою гнусную роль женушка, соблазнившая меня своим нежным телом. А надо отдать ей должное, тело у нее на уровне, даже жалко, если она тоже попала в подвалы Вестфалии, там бы она быстро бы превратилось в мешок с костями…» Родерик потушил сигарету, которую выпросил у Рыжего и побрел в палату. Физические силы почти восстановились, а психика, которую пытались расшатать «Хабанерой» (парадокс!) после этой самой «Хабанеры» тоже принялась восстанавливаться. Нервы превратились в сталь. «Теперь надо только понять, кто же на самом деле Алканост. Это кто-то из моего окружения, да все правильно, я – известный композитор, часто бываю на приемах в посольствах и грех мной не прикрыться. Но кто? Кто?» Родерик привычно ссутулился, выйдя в коридор и, шаркая ногами, побрел в палату. Сегодня уколов, «пробуждающих» память Юхана, вроде бы не ожидалось. Он зашел в палату и лег на кровать, укрывшись с головой одеялом. «Кто Алканост?» – вот над чем следовало подумать и вычислить как можно скорее. «Это поможет в борьбе за себя в этой чертовой больничке…»

58.

Тигр без дела бродил по своей территории. Был солнечный ясный день и тигру было хорошо и спокойно. Наловив когтистыми лапами рыбу в ручье на границе ЕГО местности и хорошенько заправившись пищей, можно было уделить внимание паре, тигрице. Тигрица тоже бродила где-то неподалеку и знакомилась со своими будущими владениями. Тигр заметил в кустах какое-то движение и злобно рявкнул. Но это была его самка, а не те, кого он так ненавидел. Племя куда-то делось, тигр сделал вывод, что оно переселилось куда-то очень далеко. Он не знал, что высокие перевезли его с тигрицей на другой континент, и поэтому недоумевал. Олени здесь бродили вполне свободно, видно было, что оленье стадо здесь, на новом месте, совершенно непуганое. «Пища, пища», – пульсировал инстинкт саблезубого. А этой рогатой пищи здесь было вдоволь. Но тигр привык к людям. Эти двуногие малоподвижные существа не могли оказать реальное сопротивление саблезубому, да и, видимо, мясо их было гораздо вкуснее. Поэтому тигр нервничал и частенько ссорился со своей подругой. Вот и сейчас он ударил ее своей лапой, а она всего-то хотела позвать его туда, в чащу, чтобы поужинать. В отличие от самца самка охотно бегала за оленями и вот только что задрала одного. Тигрица недовольно рявкнула и ударила тигра в ответ, причем довольно сильно, и саблезубый покорно побрел за ней к туше оленя.

59.

Джон решил набухаться и пошел в девятиэтажный магазин, находившийся рядом с Морским проспектом. А поскольку он нелегально жил в студенческой общаге, то понимал всю опасность такого желания. Если Марья Потаповна узнает, что он не только там живет, но еще и закладывает за воротник, то могут возникнуть проблемы. В общем, ему не хотелось портить с ней отношения, и лучше было бы как-то напрячь людей со своей секретной работы, но и там проблемы. Авантюрист Одеянко заманил его в очень интересную задачу. А задача была непростой – смоделировать на компьютере техническое задание, которое придумали люди из министерства обороны. А он еще и занимался своей группой. Так что приходилось иногда блефовать. Короче, размышляя обо всех этих своих проблемах, Джон купил четыре бутылки «Нестинарского» и направился в общагу, туда, где жил Бочарик. Андрей был самым настоящим другом, и Джон благодарил небо, что не трахнул его подружку, которая уж очень масляно смотрела на его рыжую бородку. Да, так вот, Джон приблизился к вахте общежития номер восемь и, сделав козью морду, нагло пронес мимо бдительного вахтера алкоголь.

60.

«Проходите, наместник», – курносая улыбчивая весталка распахнула полог, за которым оказалась небольшая комната. «Послушай, девочка, не называй меня наместником, а то я сделаю вывод, что ты проиграешь мне в «домино» только из-за моего сана. Здесь я самый обычный гражданин Рима», – Понтий Пилат прошел в комнатку и сел на ковер. «Ты предпочитаешь каких партнерш, темненьких или светленьких?» – курносая весталка смотрела на него в упор и Понтий почувствовал в ее словах легкий подвох. Стараясь не уступить, он ответил: «Я предпочитаю любых, а желательно всех, кто у вас сейчас не занят». «Ну, обычный гражданин Рима, выиграть можно только у одной». «А где ливийка?» – Пилат внутренне весь сжался, боясь услышать неутешительные вести. «С ливийкой все в порядке, Понтий. По секрету скажу тебе, что она родила мертвого ребенка и теперь переживает…» «Знаешь, фракийка, я, пожалуй, выпью вина», – Пилат обрадовался, что ливийка свободна и с помощью алкоголя решил выяснить, кто отец ребенка ливийки. «Пилат, ты совершаешь ошибку. Тебе же нельзя никого убивать…» «Фракийка, откуда ты это знаешь?» – Пилат еле-еле сдержал свой гнев. «Об этом знают все! – курносая фракийка усмехнулась, – но не будем о грустном, давай лучше сыграем в «Рыбу», может быть тебе повезет, и ты выиграешь…» И она принялась перемешивать египетские костяшки.

61.

«Наконец-то!» – перед Мариинкой лежала книга. «Да, это действительно фолиант, иначе и не назовешь...» Мариинка с благоговейным ужасом потрогала переплет. «Похоже на кожу какого-то животного. Как я хочу взглянуть хоть одним глазком, что там написано.» «Ну, так смелее» – услышала она голос в голове и перепугалась. «Смелее, смелее, представь, что это говорят тебе твои любимые мальчики.» «Мальчики… Тут дело пахнет, как говорит дед, керосином…» «Открывай и читай, заодно узнаешь, что такое керосин…» Мариинка, поежившись от страха, открыла книгу. И увидела пронумерованные абзацы. «Ну, эти цифры я знаю, дед называл их римскими, а вот как это напечатали, что буквы похожи на рукописные и мне кажется , что читать надо первую строчку слева направо, а вторую справа налево, интересно, что это за цивилизация? И чернила разного цвета…» «Это катрены» – снова раздался в голове голос. «Как бы не спятить от этого артефакта…» – Мариинка закрыла книгу, и только тут до нее дошло, что в голове у нее были чужие мысли. Она вся сжалась от испуга, и, спрятав фолиант на место, выбежала из комнаты деда. «Попозже я все равно найду те предметы, похожие на игрушки, я упрямая.» «Сука, Фобос разнесут – услышала голос Мариинка и сердито закусила губу: – Все равно найду игрушки…»

62.

«Алканост, давай на собеседование», – рыжий санитар положил руку на плечо Родерика и подмигнул. «Сука, ты что, специально это делаешь? Я никакой не Алканост, а Юхан» – Родерик распсиховался и еле-еле удержался от того чтобы не дать санитару по морде. «Не ссы в трусы, все будет путем», – они свернули в тот коридор, по которому Родерика отвели на собеседование с офицером в белом халате. «Все схвачено, Алканост, но от тебя требуется всего ничего – сказать, кто такой Сирин. И когда мы установим, кто это такой, то вытащим тебя отсюда.» Родерик испугался: «Зачем вам Сирин?» «Не бери в голову, чудак, это не твоя проблема, просто с ним охотно бы побеседовали в шарашке». «Какой шарашке?» – Родерик почувствовал вдруг страх и попросил сигарету. «Да здесь при больничке есть шарашка, где ученые исследуют феномен Полуострова, помнишь, как тебя нашли?» «После, после, дайте сигарету.» «Алканост, прекрати, если узнают, что ты куришь в мое дежурство в сортире, то я вылечу отсюда в момент, а тебе ведь этого вовсе не хочется, так что потерпи…» Родерик остановился перед дверью, за которой ждала неизвестность. Его страшенно интересовал вопрос, что готовит офицер в белом халате.