Евгений Соловьев  проза: Гостья О

 

  Главная | Стихи | Проза | Фото | Аудио | Ссылки | Контакты |

Евгений Соловьев
(в оригинале – под псевдонимом Йон Регулеску)

ГОСТЬЯ О

– Вот, пять, как и договаривались, – сказал Шушу и поставил потертый дипломат на шаткий стол. Верка лениво потянулась и спросила:  «Что, ровно пять?» Шушу нервно кивнул и пробурчал:  «Если не доверяете, могли бы другого послать».
– Доверяем, доверяем, – простонала Верка, ­–  просто ты долго ходил.
– В очереди стоял, – глухо ответил Шушу и завалился на кровать. Видно было, что он чертовски устал. «Итого, сколько там нас будет? Трое, четверо? Надо прикинуть к носу: Игорез, я, Верка, может, еще Вадимыч подвалит…  Да, совсем забыл, наверняка будет эта обескрышенная О. Все вроде, больше никого. Это радует. Пять пузырей «Агдама» на пятерых, если считать О. Да-а-а, маловато для зарядки. Скачки обещают быть грустными».
– Почему? – вдруг спросила Верка.
– Что – почему? – лениво спросил в ответ Шушу.
– Ну почему скачки будут обязательно грустными, а?
Шушу извлек из мятой пачки беломорину, оглядел ее внимательно со всех сторон и, выматеревшись, прикурил, потом встал и направился к Верке. Та внимательно пялилась в тетрадь и что-то там карябала. Наверное, брала очередной интеграл.
Шушу приблизился к ней и, ловко запустив руку под свитер, начал жать Веркину грудь. «Я что – телепат?» – промычал он.
– Шушу, перестань, ты не телепат, ты просто половой психопат. И с чего это ты такой возбужденный, знаешь ведь, что у меня месячные по матанализу и два хвоста – по алгебре и геометрии. Мне восстанавливаться надо, а тут ты со своими заскоками.
– Месячные у нее, – тихо сказал Шушу, но руку убрал. – Устал я, отдохнуть хочу, кроме того, я ведь хозяин комнаты.
– Ты папиросу выкинь, она же мне прямо в ухо лезет, хозяин долбанный, – Верка рассмеялась. 
Шушу взял папиросу, осмотрел ее со всех сторон и выкинул в консервную банку, полную окурков.
«Итого, ровно пять рыл на пять пузырей. Мало или не мало?» – задался Шушу сложным математическим вопросом.
– Не мало, – вдруг сказала Верка.
«Нет, я точно телепат» – пронеслось в голове у Шушу – «А может, это О на нас так действует, приходит вечно обдолбанная или обескрышенная, я уж там не знаю, какая, и наводит на нас флюиды. Нет, пять – в самый раз», – вдруг стукнуло ему в голову. «Игорез явится со своими прибамбасами, ему и маленькой дозы хватит, О со своими флюидами и так будет кайфовать, так, что пять – хватит. Вадимыча только надо будет контролировать, а то, как нажрется, так вечно блюет. Надо будет взять меры и крутые». Шушу успокоился и закурил новую беломорину. Верка все корпела над тетрадкой и стонала от своих месячных.
– Ты помог бы бедной девушке, вместо того, чтобы о флюидах и бухалове размышлять, – проворковала она.
– А что я буду за это иметь?
– А ВСЕ - как всегда. Ты же любишь ВСЕ?
– С тобой – обязательно люблю, только есть у меня подозрения, что часть этого ВСЕ достается еще кому-то.
Верка засмеялась и пододвинула Шушу задачник по матанализу.
Но интеграл Шушу взять не успел. В комнату влетел замороченный Вадимыч и прошептал:  «Скачки накрылись».
– В каком смысле? Сегодня честная суббота и деканат просто не может отменить танцы, - нервно сказала Верка.
– Деканат тут не причем. Тут причем менты. Игорез – того, кони двинул, – еще более нервно ответствовал Вадимыч.
– Где? – хором спросили хозяева комнаты.
– В соседней, 315-ой. И гостья О там была. Сейчас ее допрашивают. Но, думаю, это недолго продлится. Так, что скоро и она появится.
– От чего? – сурово спросил Шушу.
– Передозняк, – также сурово ответил вестник смерти.
– Допрыгался Игорез. – Верка закрыла тетрадь и заплакала. Шушу двинулся к ней – успокаивать. «Это все флюиды», – думал он. «Это О мутит».
– Кто при этом был? – сквозь слезы спросила Верка.
– Как кто? Конечно же, наша гостья О, – мрачно ответил Вадимыч.
Шушу нервно ходил по комнате, искал стрем. Он был на сто процентов уверен, что к ним сейчас нагрянут стражи порядка. Верка судорожно перерывала свои вещи, тяжело соображая, что говорить, если спросят, на каком основании она здесь живет. «Навру, как всегда, чего-нибудь, а там менты пусть сами разбираются с комендой и студсоветом. Ну они разберутся, комната-то известная. Шушу – кандидат на выселение, а тут как раз такая пенка с Игорезом. Он-то частенько здесь бывал и всем в общаге, это известно. Вот же беда-то какая!»
Вадимыч мрачно взирал на их суету и думал: «Амбец Верке и Шушу. Теперь им тут не жить. Может это и к лучшему, может Верка на другого взгляд положит. Она же как живет – с тем, с кем выгодно. Сегодня с Шушу выгодно, а завтра, глядишь, и со мной». Он плотоядно улыбнулся, представляя Верку голой и почему-то под столом. Вот она делает ему минет, а он – Вадимыч - в это время со смаком ест картошку с большой-большой сковородки. И так ему хорошо, что хочется, чтобы эта картошка никогда не кончалась…
Из волшебного ступора его вывел настойчивый и громкий стук. Так обычно стучат власти и доктора. Почему именно доктора, Вадимыч не знал, но давно это заметил. Насчет властей у него даже и мысли против не возникало. Власти стучат, как им положено – громко, настойчиво и с априорным сознанием своей правоты.
Верка моментально прекратила метаться, села и положила руки на колени – ни дать ни взять – барышня из Смольного. Шушу обречено направился к двери. Видно было, что дверь эту открывать ему очень не хотелось.
Но ничего страшного не случилось. Дверь открылась и на пороге возник Сережа Шакалов, лучший друг Игореза и Шушу. Он многозначительно посмотрел вокруг и спросил:  «Слышали?»
– Слышали, а что? – нервно отреагировал хозяин комнаты.
– Говорят, не своей смертью покойничек-то помер, – Шакалов был возбужден и даже, казалось, весел.
– Это как еще понимать? – Вадимыч возмутился, – это менты намекают, что его кто-то того… пришил?
Шакалов многозначительно улыбнулся и ответил:  «Флюиды, Витя, флюиды.»
– Так тебе конкретно ничего неизвестно? – Верка просто истекала любопытством, особенно ее интересовали флюиды. Шушу тоже часто ими бредил.
– Нет, конкретно – ничего. Но, думаю, скоро заявится О и все расскажет. Не сутки же ее будут в ментовке трепать. – Шакалов сел на стул и, порывшись в банке с бычками, выудил подходящий. Закурил и задумался. Вместе с ним задумались и остальные. Главным образом о том, будут ли скачки.
– Нет, дискотека сегодня отменяется, – после долго молчания произнес Шакалов, – а жаль. Я надеялся оттянуться.
– Мы все надеялись, - сказал Вадимыч и посмотрел в сторону дипломата, все еще стоящего на столе.
Шушу подошел к столу, взял дипломат и засунул его под кровать:  «Береженого Бог бережет», – произнес он замогильным голосом и добавил:  «Флюиды».
– Как вы задолбали с этими флюидами, хоть бы кто-нибудь объяснил, что это такое, – распсиховалась Верка.
– Позже, когда тело вынесут, – задумчиво ответил Шушу.                     
Верка расплакалась. Было похоже, что ее интегралы накрылись медным тазом. А до сдачи задания оставалось всего ничего. «Может, Шакалов потом поможет, от Шушу толку никакого, ему только одно надо – руку под юбку», – думала она. «А, может, и Шакалову надо только одно  – то же самое. Не везет мне. И всегда не везло. Хотя надо будет у гостьи О поинтересоваться, она хоть и без крыши, но в таких делах сечет». Верка сложила тетрадки, задачники и села на продавленную кровать.
Теперь оставалось только ждать.
Долго ждать не пришлось. В комнату постучали. Шушу, как хозяин, открыл. Вошел мент и началось: вы были знакомы с покойным, вы знали, что покойный употребляет, вы знаете, кто еще употребляет, а сами вы не употребляете и так далее и тому подобное. Естественно, были спрошены документы и, естественно, возникли новые вопросы: а что вы здесь делаете, а что такое скачки, а, просто танцы, а почему скачки (это, видимо менту стало просто интересно), а почему у Уваровой прописка вообще в другом городе, а, потому, что в гости приехала, и давно приехала? Верка что-то соврала, мент удовлетворился и вышел, напоследок всех их записав и сказав:  «Вас вызовут. Да, а Уваровой после визита в отделение придется покинуть город. В семьдесят два часа.»
«Фиг тебе –  семьдесят два часа! Я в свои Осинники ехать не собираюсь». Верка была зла,и не было только понятно на кого – на Игореза, который так не вовремя отбросил коньки, либо на мента, который так не вовремя ее прихватил с документами.
– Что, Шушу, загрустил? – дружелюбно спросил Вадимыч.
– А что бы ты на моем месте делал? – зло спросил хозяин и добавил: – Я ведь кандидат на выселение. Если в деканате еще и про Уварову узнают, то мне кранты. Точно выселят. И не в семьдесят два часа, а в десять секунд.
– Кстати, Верка, а за что тебя выгнали? – невинно поинтересовался Вадимыч.
– Будто ты не знаешь, за демократию эту самую. – так же невинно произнесла Верка.
– Скажи, хоть, за сексуал-демократию, – едко встрял Шакалов.
– За какую это еще сексуал-демократию? – вздыбился Шушу.
Верка умоляюще посмотрела на Шакалова, но тот сделал вид, словно не заметил ее взгляда и лениво произнес: – А они со своей компанией на первом курсе организовали общество сексуал-демократов, разумеется, с политикой никоим образом не связанное, а связанное совершенно другим, совершенно не политическим. Но все же вышла политика.
– Какая еще политика? Ты сам задолбал меня своим анархо-синдикализмом!  – заорала Уварова.
– А ты забыла, как секретарь комсомольской организации курса гонореей заболел? Забыла? А я тебя предупреждал. Вот и вылетела ты из университета с треском и по политическому делу.
– А почему именно по политическому, а не за недостойное поведение? - полюбопытствовал Вадимыч.
– А потому как на комсомольском собрании этот самый секретарь, вылечившись от своего триппера, пришил все к буржуазному разложению и преклонению перед Западом, – монотонно пробубнил Шакалов, – вот и вышла политика Верке этим, как бы это помягче сказать – раком.
Верка, вместо того, чтобы обидеться, вдруг расхохоталась и, немного подумав, заявила: – «И правда – раком!»
– Вот я и говорю, а я всегда знаю, что говорю, – Шакалов потер руки.
– Слушай, Сережа, расскажи, откуда ты про это «раком» вызнал, - прошептал Вадимыч.
– А я с несколькими девками из этих самых сексуал-демократов был, ну, скажем, довольно близко знаком, так, что они мне все про этого секретаря и рассказали, как он любит и чего не любит – специально громко ответил Шакалов.
– Не обращай на него внимания, Шушу, он специально это делает, он меня ненавидит и… – вдруг завопила Верка.
– А ты, Шушу, спроси, за что, – злобно прошипел Сергей, – за гонорею эту чертову. Не могла предупредить вовремя.
– Ничего, не умер, – зло произнесла Уварова и уставилась в окно.
– Думаешь, приятно было? Неделю потом сидеть не мог.
– Господи, за стеной Игорез подох, а ты все эту проклятую гонорею вспоминаешь. Может, хватит?
– А вот смотаешься отсюда в Осинники, тогда и не буду вспоминать, – злобно прошептал Шакалов и вышел, бросив остающимся, ­– я на разведку смотаюсь. Проверю, как там дела с Игорезом.
– Ну вот, нагадил, нагородил сорок бочек арестантов и в кусты, – с неприкрытой злобой произнесла Верка.
– Ладно, Уварова, мы с тобой об этой демократии попозже поговорим, – нервно произнес Шушу.
– Может, не надо, а? – Верка ходила из конца в конец комнаты и заламывала пальцы. – Знаешь, какой он злой и все маркизом де Садом бредит.
– Я вот ему покажу маркиза, - произнес Шушу и обнял Уварову, – Не бойся, я же тебя где-то даже люблю, дуру.
– Как я этого шакала ненавижу, просто не знаю! – с чувством произнесла Верка.
Вадимыч подошел к Шушу и тихо сказал:  «Ты у гостьи О поинтересуйся про Шакалова. Уж кто его ненавидит, так это она».
Шушу отреагировал моментально:  «Ты думаешь, это все из-за этих концептуальных актов? Так я думаю, виной-то тут Игорез. Его же идеи».
– Какие идеи? – поинтересовалась Верка.
– А такие, с вывертом. – Шушу либо не хотел говорить, либо просто не знал как охарактеризовать то, что Игорез и О творили в общаге.
– Да, в общем-то, ничего особенного, только идеи-то не Игореза, а Сереженьки Шакалова. Он, впрочем, как кукловод, на самом деле сокрыт за занавеской, а заставлял-то О все это вытворять именно Игорек. Ох, не случайно он помер, не случайно. Нет ли тут какой-нибудь скрытой подоплеки. – Вадимыч вздохнул и закурил.
– Ты думаешь, его Бог наказал? – ехидно спросила Верка.
– Если бы Бог, то это полбеды, но что-то не нравится эта самая передозировка. Чего он там вколол, интересно бы знать. – Вадимыч выпустил клуб синего дыма и задумчиво уставился в потолок.
– У Шакалова спроси, он в курсе. – посоветовал Шушу.
– Этот всегда в курсе – ответил Вадимыч и впялился в дверь так, словно из-за нее должны были показаться монстры из ужастика.
В комнате повисла довольно нервная атмосфера. Все молчали, ожидая непонятно чего. Первой не выдержала Уварова.
– А почему все ее зовут гостьей О? – обратилась она в пространство.
– Черт его знает, ее давно уже так зовут. Но придумал это точно Игорез, – ответил Шушу и вдруг хлопнул себя по лбу. – Вы знаете, я ведь вообще не знаю, как ее зовут по-настоящему. О себе и О. И, по моему, никто из наших не знает. Во, блин, фигня-то какая.
– И Шакалов не знает? – с интересом уставилась на друга Верка.
– Если и знает, то ни за что не скажет. Это не вписывается в его концепцию поведения в обществе.
– А Сережа случайно не того, не шиз? А то я шизов до смерти боюсь. – проговорила Верка и снова потянулась к своим тетрадкам.
– Не похоже. Можешь спать спокойно.
– Ага, спокойно, тут труп поблизости образовался, а ты – спокойно, – занервничала девица.
– Ничего страшного, унесут – уснешь. – цинично сказал Вадимыч и засмеялся.
Дверь неожиданно распахнулась. Уварова вздрогнула. Но на пороге появился всего лишь Сергей Шакалов собственной персоной с весьма загадочным видом. Вероятно, нарыл-таки где-нибудь новостей о случившемся.
– Что новенького выяснили, Сергей Владимирович? – оторвался от созерцания стены Шушу и обратил взор на Шакалова.
– Ничего существенного. Останки Игореза увезли, труповозка убыла, О рыдает в коридоре. – бесстрастно ответил Шакалов.
– Ты, Сережа, зови ее сюда, – вдруг встрял Вадимыч.
– Боюсь, это будет непросто, – Шакалову просьба явно не понравилась, но он не знал, как от нее откреститься.
– Зови, зови. Мне ей пару вопросов задать надо, – настаивал Вадимыч.
– Так срочно? Я же сказал, что она там ревет в три ручья, – Шакалов явно нервничал, но старался не слишком это демонстрировать друзьям. – Ладно, успокою как-нибудь. Но уверяю вас, это будет непросто.
– Ты уж постарайся, - ласково попросил Вадимыч.
Шакалов вышел.
Вадимыч облегченно вздохнул и таинственно произнес:  «Есть у меня одна гипотеза, хочу проверить. Так что Шакалова пришлось удалить».
– Но на кой черт нам здесь О? – зло поинтересовалась Верка. – И без нее забот и проблем полно, а она, как всегда, грузить начнет.
– Начнет грузить – разгрузим, – Вадимыч был невозмутим. – Есть у меня подозрения , что все это из-за того ихнего последнего акта.
– Акта? Полового, что ли? – поинтересовалась Верка.
– Да концептуального акта, дура, - разозлился Вадимыч.
– Во-первых, я не дура, во-вторых, сам дурак, – заявила Верка, Потом подумала и спросила: – Какого концептуального акта?
– Ну, Шакалов придумал концептуальный акт. «Леди Годива» называется. Потом напел Игорезу, чтобы тот заставил О принять в нем участие. А она не нашла ничего умнее, как согласиться.
– Я же говорил, что Игорез из нее веревки вьет, – заявил Шушу.
– По-моему, это я говорил, – возразил Вадимыч.
– О, господи, да не спорьте вы, козлы! Лучше расскажите, что это за акт такой – «Леди Годива!» – заорала на них Уварова. Собственно, она не очень-то и разозлилась, просто ей стало до смерти любопытно, что там выдумали Шакалов и Игорез, и поэтому она всеми силами старалась прервать глупый спор, кто там что говорил про отношения О и почившего в бозе, и она, как могла старалась направить беседу в нужное русло..
Вадимыч хмыкнул и сказал:  «Вообще-то все просто. Жила в средние века леди и звали ее Годива. И был у нее муж-тиран. Совсем этот тиран затрахал жителей города, которым правил. И вот эта леди, движимая добрыми чувствами к горожанам, обратилась к мужу-тирану с просьбой ослабить налоги, которые этот самый муж возложил на этих самых жителей. А налоги, как сказал бы Шакалов, были совершенно непомерными. Тогда этот муж-тиран поставил ей условие – что освободит жителей от налогов, если она проедет на коне по улицам города абсолютно голая. Ну, леди Годива подумала и согласилась. Проехала на коне голая, прикрываясь одними своими волосами. Отметим в скобках, что волосы у нее, как и налоги, были непомерной длины. И надо заметить, что все жители, зная о договоре этой самой леди Годивы с мужем-тираном в тот момент, когда она путешествовала абсолютно голая по улицам, закрыли ставни и никто, кроме одного сукина сына, которого потом прозвали Peeping Tom, на эту самую леди Годиву даже не взглянул. Отмечу, что «peeping» переводится «подглядывающий». Вот такая, блин, подоплека всей последующей истории».
– Интересно, – сказала Верка.
– Еще бы, – ехидно ответил Вадимыч и уселся на неприбранную кровать. Шушу поморщился, хотел что-то сказать, но махнув рукой, только достал из-под этой кровати дипломат и принялся извлекать из него тяжелые «огнетушители».
– И что же дальше? - заинтересованно спросила Верка, недовольно глядя на своего друга. Пить сейчас ей не хотелось.
– А дальше было вот что, – Вадимыч оживился и улыбаясь принялся рассказывать, обращаясь будто бы только к Верке, но изредка поглядывая на Шушу. – Дальше наш дорогой Игорез (тут Шушу громко хмыкнул) уговорил…
– Скорее заставил, – поправил Вадимыча Шушу.
– Ну, скажем, заставил нашу дорогую О ходить голой по студенческой общаге, заглядывать в каждую комнату и при этом мило улыбаясь говорить: «Меня никто не спрашивал?». При этом Шакалов ходил и, как он сам выражался потом, фиксировал и документировал происходящее. Хеппенинг! Концепт!
– Да, это просто аут, – сказал Шушу.
– Как так – голой ?, – спросила Верка, – совсем, что ли?
– Абсолютно. – ответил Вадимыч и закурил. Верка только покачала головой и что-то зло прошептала.
– Ну, нет, о мертвых или хорошо или ничего, – заметил наставительно Шушу и, обращаясь к Вадимычу, предложил: – Ладно, давайте плюнем на этот гребаный акт и бухнем!
– А мне интересно, какова была реакция тех, кто все это видел! – зло заорала Верка и стала вытаскивать стаканы из тумбочки. – Давайте за О! И, Вадимыч, ты погоди со своими вопросами, у меня они тоже к ней появились. Мне интересна ее реакция.
– Ишь ты, реакция тебя интересует, – Вадимыч выпустил дым и снова затянулся, – странная была реакция. Никто даже и не взглянул на нашу гостью. Будто бы ее и не было.
– Действительно, странно, – произнес Шушу и с шумом открыл первую бутыль.
– А может быть, это потому, что никто ее имени не знал. Ведь всем в общаге она известна как гостья О? А знали бы имя, так обязательно бы увидели, – Ну, так за О? – Верка протянула стакан.
– За Игореза, все-таки это он умер, а не она.
– Как знать, – загадочно произнесла Верка и отхлебнула, – неплохое винишко.
– Я дерьма не куплю, – Шушу выпил и тоже закурил. Вадимыч молча разглядывал свой стакан, думая о чем-то своем. Или притворялся, что думает. Наконец и он выпил. В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появился Шакалов, за ним виднелась белая головка О.
– Привет, О!
– Нет, я больше так не могу! Почему именно сегодня? – В голосе О можно было заметить слезы.
– Всякое бывает, особенно под кайфом, - философски заметил Вадимыч и протянул О стакан. – На, дерябни. Легче станет.
– Сомневаюсь, – ответила гостья, но стакан взяла. Понюхала содержимое и молча поставила на стол.
– Не бойся, не отрава, – осторожно произнес Шушу и внимательно посмотрел на Шакалова. Тот, уже выпив, развалился на стуле и насвистывал, разглядывая свои длинные ногти. Шушу было непонятно, что он думает об О и произошедшем, но спросить при всех он не решался. Мешали и О, и Верка, и Вадимыч. «Ладно, позже», – подумал он и снова налил.     
– Не хочу! Ничего не хочу! – в голосе О уже не было слез, а просто звучала обычная истерика.
«Надо ее успокоить как-то, только вот как?» – подумала Верка и вдруг сказала:  «Слушай, О, так как он умер-то, от чего?»
О вздрогнула и уже не истерично, а спокойно, даже где-то отрешенно, спросила:  «От чего? Наверное, от наркоты, от чего же еще?»
– Ты лучше расслабься и выпей, – посоветовал Вадимыч, при этом уже наливая в стаканы вино.
О послушно взяла стакан. Выпила. Остальные молча последовали ее примеру. Потом все закурили и долго молчали. Первой не выдержала Уварова.
– Что-то тут не так, – при этом она внимательно изучала лицо гостьи О.
– Что не так? – удивленно взглянул на нее Шушу.
– Не так – и все. Я не верю, что он умер, – странно заявила Верка и снова посмотрела на О.
– Я тоже, – вдруг сказала О и засмеялась.
– А ведь, подруга, ты же хотела, чтобы он сдох, – решительно заявил Вадимыч и протянул Шушу стакан, – и ей налей. Ей сейчас это надо.
– Не надо, обойдусь, – оттолкнула протянутую руку О. – Слушай, это тяжелый разговор. Очень.
– Но ведь он необходим, – прищурилась Верка, – необходим, О. Необходим.
– Видимо, да. Видимо, необходим, – неожиданно согласилась гостья.
– Тогда выпей с нами за него и расскажи, как он умер. Тебе же будет легче.
Теперь уже Верка протянула О стакан и та автоматически взяла его, тускло глядя на присутствующих в комнате. Все молча глядели на нее. Шушу, Верка и Вадимыч серьезно, один только Шакалов непонятно ухмылялся. В комнате повисла странная напряженная тишина. Всем присутствующим было неуютно и хотелось побыстрее уйти. Но уходить было некуда, приходилось пить и вести нелегкий разговор о неожиданной смерти своего старого знакомого. А может быть, для кого-то и – друга. Так или иначе, но все, как по команде, выпили и снова повисла тишина. Первой ее нарушила Верка.
– Признайся, О, ведь ты его уже давно не любишь.
– Кого? Игорька? – О напряглась и неотрывно смотрела на ту, которую часто называла подругой.
– Ну конечно же, я имею в виду твоего Игорька, не Вадимыча же, или, скажем, Шушу.
О молчала. Шушу покосился на Верку и тихо пробормотал:  «Да, это флюиды».
– Что это я слышу? Какие еще флюиды! – Верка словно взбесилась. – Это же и пьяному ежу ясно!
– Возможно, но я что-то не улавливаю связи… – встрял в разговор Вадимыч.
– Прикидывайся больше! Ты же ведь первый догадался! – Верка обратила свой слегка обезумевший взгляд на Вадимыча.
– Догадался – что? – продолжал строить из себя наивного дурачка Вадимыч.
– Что она его убила. – отрезала Верка.
– Убила? – тихо спросила О. Помолчала немного и вдруг закричала. – Убила! Флюиды! Да пошли вы все, он сам умер, сам!
«Ну, точно флюиды, нездоровая здесь в комнате атмосфера», – подумал Шушу и попытался что-то сказать, но Верка его грубо оборвала.
– Все. Молчу, молчу, молчу. Ты наш Шерлок Холмс, тебе и карты в руки, а я кто? Просто глупый недалекий доктор Ватсон.
О неожиданно для всех рассмеялась.
– Все вы одинаковые, а я-то знаю, почему он помер. – сказала она и взглянула на Шакалова. Тот поднялся с места и направился к двери.
– Ага! В кусты, значит, хочешь спрятаться! Не выйдет, милый! Это с твоей подачи Игорек выставил меня на посмешище! С твоей, я знаю! – О явно была не в себе. – Это все твой акт гребаный! На меня теперь все как на идиотку смотрят, если не хуже.
– Послушай, О, это был красивый концептуальный акт. Тем более, на тебя никто так и не взглянул, понимаешь. Не нашлось в этой общаге peeping Tom’а. Не нашлось!
– Не называй меня О! Мне это вконец осточертело! – О расплакалась.
– А как же тебя еще называть, а? – вдруг ехидно спросил Шакалов. – Ты хоть помнишь, как тебя зовут?
– В том то все и дело, что я забыла. Понимаете, забыла свое имя. Игорез лишил меня имени! Я оказалась для всех просто пятнадцатой буквой алфавита. Он взял и одним махом стер мою личность. Да! И не смотрите на меня, как на помешанную! Вместе с именем он лишил меня личности. Я забыла свое имя и забыла сама себя! И даже теперь, когда я вколола этому козлу кубик воздуха вместе с ханкой и все – привет – воздушная эмболия, что может быть проще и эффективнее! Но я так и не могу ничего вспомнить. Представляете, Игорез умер, а я так и не могу вспомнить свое имя, вспомнить, вспомнить! А ведь я надеялась после этого вернуться к себе! Но ничего, ничего не вышло! Имя стерлось и я стерлась в бесконечных общажных тусовках. Осталась только буква! Осталась только О! Ну кто, кто вернет мне меня? Кто вернет мне имя? – О схватила полный «Агдама» стакан и запустила им в стену.
Дверь неожиданно распахнулась и на пороге появился мент. Он приблизился к гостье О и сказал: «Так, гражданочка, придется пройти.» О безвольно протянула ему руки и мент защелкнул на ее запястьях наручники.
– Пройдемте, здесь недалеко.
Уходя, гостья О оглянулась на остающихся и вдруг тихо сказала:  «Все. Теперь я, наконец, вспомнила. Я – Ольга! Ольга Росомахина!»
И дверь за ментом и гостьей захлопнулась. По стене расплывалась винная клякса. Все молчали.