Евгений Соловьев  проза: Флер

 

  Главная | Стихи | Проза | Фото | Аудио | Ссылки | Контакты |

Евгений Соловьев
(в оригинале – под псевдонимом Йон Регулеску)

ФЛЕР

Леночка Флярковская полюбила люмпен-студента. Произошло это так: она шла в общежитие на танцы, это были последние танцы в этом учебном году, через две недели начиналась сессия и, конечно, ей хотелось в последний раз, что называется, оторваться. Так вот, она шла на танцы и как назло встретила компанию слегка подвыпивших парней. Непонятно, что заставило их обратить на нее внимание, особой красотой Леночка не блистала, хотя и была неглупой девочкой. Впрочем, видимо, это кажущееся противоречие. Парни окружили ее плотной стеной и принялись приставать. Приставали они лениво, их донимал душный майский вечер, им было лень приставать к кому-либо, но так было нужно. Наконец, Леночка сдалась. Ей сунули в руку «огнетушитель» и она храбро отхлебнула. Признаться, Леночка впервые попробовала такое дешевое вино, но, как ни странно, оно ей понравилось. «Ну и как «Изабелла»? Вставляет?» – задал вопрос ей один из парней. Она подумала: «Глупо как…», – и отхлебнула еще. Парни, их было трое, завели обычный разговор, обычный для них, но не для Леночки. В этот вечер ей все казалось многозначительным и необычным, а через год она должна была защищать диплом, кончались равномерные годы спокойной учебы, видимо, поэтому и казалось. Хотя ничего необычного здесь, конечно же, не было. Потрепавшись немного, парни принялись настойчиво знакомиться. Высокий, на вид неслабый парень, а с чего ему быть хилым, если он уже год как занимался тяжким физическим трудом – таскал мерзлые говяжьи туши в студенческой столовой, – произнес: «Бабецкий». И вежливо наклонил перед ней голову. Леночке это понравилось и она, протянув ему руку, тихо сказала: «Леночка. Флярковская». Остальные двое тоже представились. Это были Горбатый и Ривас. «Аборигенка?» – спросил Ривас, и Леночка смущенно кивнула, хотя и не любила этого студенческого жаргона, как и всего того, что за ним обычно стояло. «Значит, будешь у нас Флер, лады?» – сказал Горбатый и неожиданно широко улыбнулся. Леночка снова кивнула. Потом они еще немного потрепались и, наконец, Горбатый предложил пойти на пляж. Перспектива ночного купания Леночку отнюдь не привлекала, тем более у нее не было соответствующих моменту пляжных принадлежностей, чего-то типа купальника, но деваться было уже некуда, и она пошла с парнями на пляж. По дороге они еще пили «Изабеллу» и рассказывали Леночке о своей нелегкой жизни грузчиков. Жизнь действительно была нелегкой, но компенсировалась легким доступом к дефицитным в середине восьмидесятых продуктам, о чем с гордостью ей сообщил Горбатый. Наконец, подошли, так и треплясь о мясе и масле, к морю. Солнце уже практически прекратило свое существование и оставалось над виднеющимся вдали островом только тонким красно-оранжевым краем. Леночка все же решилась и сообщила новым друзьям, что купаться она не будет. Не забыла сообщить и о причине. «Какие проблемы?» – вскричал Бабецкий. «У нас тоже ничего такого нет, да и зачем? Ночью нужно купаться голыми», – уговаривал ее Горбатый и тут же принялся демонстративно стаскивать с себя штаны. Леночка смущенно отвернулась, но сразу же уперлась взглядом в белую задницу Риваса, уже снявшего с себя все и бегущего к воде. Дело оставалось только за Бабецким. Но и он скоренько бултыхнулся в воду. Как обычно, голый. «Глупо как…» – подумала Флер, и, отхлебнув вина, ей ничего не оставалось, как последовать их примеру. Правда, сделала она это только тогда, когда мужская часть компании весело, с шумом и фырканьем кувыркалась в холодной еще воде. Потом, уже выбравшись на берег, они разожгли костер и, жадно глотая все то же не надоевшее еще вино, ждали Леночку, кося любопытными глазами в ее сторону. Все же они догадались отвернуться. Но только тогда, когда она помахала им рукой и прокричала, что выходит из моря. Однако Бабецкий успел все-таки заметить, что Леночка без платья вовсе недурна, и даже наоборот, совсем недурна. «Афродита, ей-ей», – прошептал он, натягивая на мокрое тело джинсы и разглядывая новую подругу из-под локтя, украдкой. «Вот честное слово – Афродита, не будь я Бабецкий». Леночка осторожно подошла к компании и, быстро одевшись, присела на вынесенную недавним штормом корягу. Ей тут же всунули в руку новый «огнетушитель» и она уже смело принялась пить сладкое лиловое вино. Вообще говоря, она давно порядком охмелела и не будь этого она, конечно же, не влюбилась бы. По крайней мере, не произошло бы того, что случилось потом. А потом были кусты, горячие, как слова поцелуи и руки, ласковые, настойчивые, жадные… И Леночка пришла в себя только на лесной тропинке, когда они возвращались в общагу. Рядом шагал Бабецкий, осторожно поддерживая ее под руку. «А дома нас снова ждет вино. Какая радость – пить вино!» – прокричал вдали Горбатый и побежал. «Поэт!» – усмехнулся Бабецкий и они с Леночкой снова поцеловались. Губы у него были сладкие и от него хорошо пахло вином. Как это ни странно, Леночке это было не только не противно, но впервые это ей было приятно. Пьяный Бабецкий не шел ни в какое сравнение с пьяными ее сокурсниками, которых за пять лет обучения в университете Леночка видела предостаточно. Как бы то ни было, алкоголь совершил небольшую метаморфозу в ее сознании, и она была сейчас готова сделать для Бабецкого все, что угодно. А Бабецкий что-то такое почувствовал и прижимался к Флер все сильнее и сильнее, Леночке даже казалось, что он может опрокинуть ее на рыжие сосновые иглы прямо здесь, в лесу. Впрочем, ей казалось также, что она совершенно не против.
Они вчетвером вышли на ночной проспект и Горбатый снова пьяно затянул, на этот раз Розенбаума: «Нинка как картинка с фраером гребет…» Леночке показалось, в силу ее нетрезвого состояния, это забавным и она заливисто рассмеялась. Горбатый допел куплет до конца и, качаясь, сам подгреб к Бабецкому и Флер, требуя сигарет и алкоголя. «Может, хватит?» – спросил Бабецкий и, помолчав, добавил, «Мне не жалко, киря, но в общаге тоже надо что-то пить, иначе заснем так и не достигнув прострации и полного кайфа». «Ну с тобой полного кайфа достигнуть трудновато. Разве что махнемся? Флер на два пузыря «Изабелки», а?» – Горбатый пьяно ухмылялся и ощупывал Леночку взглядом. Ей стало неудобно и неприятно. От Горбатого шли незнакомые волны горячечного желания. Неожиданно она поняла – Горбатый тоже хочет ее, но несколько иначе, чем Бабецкий. «Как это понимать?» – мелькнуло в ее мозгу и она испугалась, но отступать, похоже, было некуда, Бабецкий за эти несколько часов словно приворожил ее. А ведь где-то позади брел, пошатываясь, еще один люмпен-студент, Ривас. Бабецкий будто бы прочел ее мысли и ласково сжал ее ладонь в своей. «Не бойся, детка, все в кайф, а Горбатого мы попозже элиминируем», – он потряс авоськой с бутылками. «Вот увидишь, он меры своей не знает, а мы тем временем…», – он положил руку ей на плечо и снова ласково сжал, но уже посильнее. «Как быть?» – подумала Леночка, но винные пары мешали ей сообразить, предугадать, что же ждет ее в комнате грузчиков, куда они и направлялись. «Только бы ничего не было, если он будет настаивать я просто не смогу ему отказать, а ведь это плохо, вот так, пьяными…» В голове Леночки все еще, до двадцати одного года, оставались иллюзии чистой и светлой любви. «Как хорошо, что я его встретила! Но Горбатый…» «Подожди, Риваса тоже элиминируем, правда, он штучка посложнее, чем Горбатый, но ничего, у меня есть для него подарок. Косячок чуйской травки. Думаю, после нее он будет не против прогуляться к своей подружке», – Бабецкий снова загадочно усмехнулся. И Леночке в его усмешке показалось нечто такое, слегка грязноватое, что ли… Нет, она все-таки не смогла сформулировать это точно, для этого ей нужно было бы лишиться невинности гораздо раньше, чем это произошло на самом деле. Она не успела додумать мысль до конца, как Бабецкий сунул ей в руку бутылку и она снова отчаянно отхлебнула, стараясь заглушить неясные еще ощущения и подозрения. Но ей уже становилось ясно, что любовь не такая уж приятная штука. «За него придется бороться. И зачем они столько пьют, не понимаю…» – Флер, а она уже согласилась со своим прозвищем, упрямо тряхнула головой и смело шагнула вперед, отрываясь от Бабецкого. «Если я ему нужна, пусть догонит, вот пусть попробует не догнать…», – эта совершенно неглупая мысль ни к чему не привела. Бабецкий как шел, так и продолжал медленно плестись по проспекту, лениво поглядывая на лампы ночных фонарей.
Показалась общага. Люмпены жили на первом этаже в хозяйственном блоке, где обитали работники инфраструктуры, как нелепо-выспренне охарактеризовал своих соседей Горбатый. Он уже был на изрядной кочерге, как выразился пресловутый Ривас, раскуривая выданный Бабецким косяк – «ни петь, ни рисовать». Однако выяснилось, что Ривас все-таки ошибся, Горбатый еще многое мог, начав длинный мутный спор о политике. Говорил он приблизительно следующее, вставляя через каждое слово «бля».
«Ну, скажи, Бабецкий, зачем коммунисты? Ведь они хотят чтобы у нас были только предметы личной гигиены, зубная щетка там, мыло, что там еще… А ведь руки-то у человека грабками», – Горбатый выразительно пошевелил пальцами, – и повернуты к себе! К себе, родимому. Я бы понял генерального секретаря, если бы руки были устроены вот так». И он ловко для крепко выпившего вывернул ладони вбок. «Но к сожлен-н-ню эт-т-т анатмицки невозможно». Бабецкий рассмеялся и сильно хлопнул Горбатого по спине. «Тебе уже бай-бай пора, детка», – весело сказал он, скосив глаз на Леночку. «Не, не пора», - упрямо твердил Горбатый, – я желаю пить и говорить о политике. Вот зачем они южнокорейский самолет гробанули, а? Ведь куда не кинешь теперь взгляд, всюду видны следы жизнедеятельности компании Corean Airlines, или сокращенно – CAL… Сечете юмор, а?». Горбатый клюнул носом и повалился со стула на пол. Бабецкий вздохнул и привычно подхватил уснувшего коллегу, положив его на кровать. Ривас тупо смотрел на стену, раскачиваясь на стуле, и бормотал что-то непонятное: «Voila, baby lone, voila». Бабецкий подошел к нему и грубо встряхнул. «Не хочешь, детка, прогуляться до Аннет? Про Вавилон здесь еще рано…» «Аннет, минет, ан, нет…» – пробормотал Горбатый. «Молчи, поэт», – пробормотал Ривас. «Молчу, молчу… Меня нет… Аннет…» – Горбатый причмокнул губами и погрузился в мутный сон. Бабецкий встал, взял гитару и принялся наигрывать нечто приятное. «Что это?» – удивленно спросила Леночка. «Это я играю,» – тупо ответил Бабецкий и гнусаво затянул: «Welcome to the Hotel of California…» Он допел песню до конца, тщательно имитируя американский акцент, а потом встал и, произнеся сакраментальное: «Пою я плохо, да», – взглянул на новую несколько по-другому. «Да нет», – ответила Флер, – нормально. Нормально поешь.» «Все в кайф?» – пьяно спросил Бабецкий, подходя все ближе и ближе. «Все в кайф», – послушно согласилась Леночка. «Ладно, детка, я тебя понял», – Бабецкий уже стоял к ней вплотную и Леночке по-настоящему стало страшно. Но ничего не произошло. Бабецкий просто взял ее за подбородок и долго смотрел в ее серые глаза. «Врешь, детка, пою я скверно и математик из меня, как видишь, еще не вышел», – он постоял еще немного, потом отпустил Леночку и сел на стул, обхватив голову руками, – грузчик, впрочем, тоже. А, может быть, все еще впереди, может быть, еще не все так плохо, а? Эх, если бы не они, не коммунисты…» «Нет, за него надо бороться, это ведь мания какая-то, с этими коммунистами. Я вот на них никакого внимания не обращаю, – опять подумала Леночка, – он еще не совсем пропащий, мне кажется, что…» В это время Горбатый икнул и, перевернувшись на бок, сказал: «Это пока…» – и принялся блевать. Блевал он трудно и долго. Леночка, она же Флер, испугалась. В это время Ривас, продолжал сидеть и бормотал себе под нос нечто вроде: «Voila? Babylon? Baby alone and I’m alone…Voila…» «Не бери в голову, Флер, мы искалечены тяжелым физическим трудом, нам иногда надо расслабиться. Горбатый, видишь, уже расслабился. Скоро и очередь Риваса подойдет», – Бабецкий заплакал. Леночка снова испуганно вздрогнула и отодвинулась подальше, в угол. «Господи, что же делать-то, ведь они все напились, и страшно напились. Они же уже ничего не соображают, как им помочь?» Она тоже была весьма на кочерге, но еще не утратила некоторой ясности мышления, как трое ее новых знакомых, люмпен-студентов.
Однако оставаться в комнате, где превалировала нетрезвая, и весьма, атмосфера, ей уже не хотелось. «Пойду пройдусь. Вернусь, когда они немного успокоятся. А то непонятно что может случиться. Все-таки они крепко напились…» – подумала Флер и, прихватив бутылку, что получилось как-то само собой, незаметно для своих новых знакомцев, да и для себя тоже, покинула комнату. Она вышла на улицу, глубоко вздохнула, окунувшись тем самым в майскую ночь, дышащую сиренью и теплой сосновой смолой. Остывающий асфальт серой лентой убегал куда-то вдаль, а Леночка пошла по дороге просто так, без определенной цели. «Надо пойти пройтись, проветриться, иначе от этого пьяного безумия можно сойти с ума. Как можно столько пить?» – размышляя таким образом или примерно таким, она шла и шла по ночной дороге, абсолютно не обращая внимания на то что внутренний голос начинает постепенно бунтовать и звать, настойчиво звать ее назад. Назад в пьяный кошмар. «Нет, не все еще потеряно, их еще можно вытащить из этого ада. Ведь это же настоящий кошмар», – Леночка постепенно допила вино и небрежным жестом запулила бутылку в кусты.
Мимо проехал «луноход». «А, моя милиция меня бережет, что там еще, револьвер желт?» – она уже начала приобретать привычку Горбатого мыслить в нетрезвом состоянии рифмами. Пока, на ее счастье, еще чужими. Ночь расслабляла, заставляла надеяться, что Бабецкий еще окончательно не потерянный для нее человек, но она уже начала понимать, что это – просто весенняя алкогольная иллюзия и, по-видимому, со своим новым знакомством необходимо покончить и как можно скорее. Но как этого не хотелось! Люмпен-студенты обладали могучим и совершенно непонятным обаянием. Против такого эмоционального аргумента Леночка не могла устоять и резко повернула назад. При этом она по своей привычке или, скорее, еще не утраченной девичьей аккуратности посмотрела на часы. Было уже полтретьего ночи. «Интересно, спят они уже или нет. Лучше бы, конечно, спали. Да, а я ведь напилась и, кажется, сильно напилась. Как же быть?» Разумеется, Леночке лучше всего было бы пойти домой и сразу лечь спать, но алкогольное опьянение перемешивало все карты. Не хотелось ей появляться перед родителями пьяной, да еще и непосредственно после такого яркого любовного приключения. Она вспомнила лес, Бабецкого, кусты, руки и терпкий привкус «Изабеллы» на его губах. От этих воспоминаний ее охватило странное томление. Она испугалась. Переживания были столь сильны, что ей захотелось немедленной любви. «Жаль, я така-а-ая пьяна-а-ая, что ничего не могу-у-у и все-е-е!» – мысли разбегались и сосредоточиться на своем объекте любви становилось все труднее и труднее. Также трудно становилось и передвигаться в пространстве. Флер начинала уже понимать, почему пьяные люди качаются и иногда даже падают. Ей определенно грозила «асфальтовая болезнь». Похоже, в самый раз было задуматься о смысле жизни и смысле любви. Но это было так лень… Хотелось лечь и ни о чем не думать, однако любовь к порядку победила. Леночка просто силой заставила себя размышлять о смысле любви и смысле секса. Все оказалось проще пареной репы.
Она уже начала понимать, что книги врут и никакой такой абсолютной любви не бывает. Всегда найдется что-то, что может сломать эмоциональный стержень чувства, особенно если напиться и облеваться, как Горбатый. «Нет, до чего отвратительная личность...» Потом выяснится, что Флер была права, но лучше бы ей этого не знать. «А этот, который Ривас, и вовсе уже наркоман, если мешает слова, русские, английские и французские в один совершенно непонятный ком», – Леночка невольно расхохоталась, но тут же удивилась этому, хотя ведь ничего смешного в ее размышлениях, на первый взгляд, не было. «Кажется, я настолько напилась, что логика начинает хромать», – а Леночке это было до сих пор несвойственно. Флер майского вечера, приправленный алкоголем и запахом сирени, сводил с ума, хотя она с этим и пыталась бороться. Безуспешно. Ноги сами повернули, и она не заметила, как пошла назад, хотя вроде бы и двигалась вперед. «Ладно, об этой пьяной мути я подумаю потом», – сокрушенно думала она, мысли в начинающемся похмелье прыгали с предмета на предмет и Флер страшно захотелось снова вина, хотя она и понимала, что похмеляться вредно и неприлично. «Пусть эти похмеляются», – думала она, как бы исключая Бабецкого из числа алкоголиков. Надо заметить, что в этом она не погрешила против истины. Бабецкий никогда не похмелялся, хотя на физической работе поддавал, и сильно. «Вот уж и их обитель», – цокая каблучками по линолеуму и привычно размышляя столь свойственными ей словами, Флер, улыбаясь, вошла в комнату. Странно, но комната оказалась пуста. Она занервничала, но еще не испугалась, хотя все это и выглядело непонятно. «А, напились, наверное, или пошли за вином… Хотя какое вино, где они его возьмут в пять утра?» – Взгляд Леночки неожиданно упал на полу пустую бутылку «Изабеллы». «Интересно, куда же они делись, и даже вино не выпили. Хм, более чем странно. И комната убрана…» Действительно, там, где раньше была блевотина Горбатого оказалось совершенно чисто. Флер удивилась. Исчезновение люмпен-студентов действительно было более чем загадочным. Но Леночка предпочла вино размышлениям о таинственном исчезновении новых знакомцев. Ложась на старые дрожжи, «Изабелла» производила убийственный эффект. Нет, к таким количествам алкоголя Леночка была непривычна, но, решив во что бы то ни стало дождаться Бабецкого, или, на худой конец, Риваса, Горбатый уже был ей неприятен, все же продолжала прихлебывать приторное уже вино и остановиться не могла. «Зря я это делаю», – думала она, разглядывая бутылку, – с кем поведешься, от того и наберешься. Народ прав. А ведь раньше я так не думала». Пьяная Леночка разглядывала стены комнаты. На одной стене висела картина, изображающая, видимо, ангела в шлеме. За спиной виднелись большие белые крылья. Внизу картины виднелось название: «Несущий культуру земле обетованной». «Какой-то бред», подумала она и перевела взгляд на противоположную стену. Там вверху под потолком виднелась свежая надпись «Voila!». «Ну, это, конечно же, Ривас поработал, больше некому, Ну да, конечно же, не Горбатый, он, наверное, и слова то этого не знает, не то что Бабецкий…» Пьяная логика постепенно заходила в тупик. Бутылка кончалась, хотелось спать, а никто в комнате так и не появлялся. Флер, уже качаясь, поднялась со стула и, успев только сделать два шага по направлению к двери, неожиданно для себя самой рухнула на кровать. Потолок качнулся и надвинулся на нее. «Все-таки я набралась», – успела еще подумать она, и потолок обрушился. Леночка отрубилась.
Ей снился сон, где причудливо переливались грани реальности и некоего виртуального пространства памяти; и невозможно было различить, где правда, а где ложь. Она себя настойчиво спрашивала о чем-то, и все более настойчивым становился вопрос с каждым поворотом коридора памяти. Становилось страшно и вместе тем странно тянуло погрузиться все более глубже в лабиринты сна, при этом она осознавала, что правда крови и ложь идей, с чем ее подсознание или автор реальности сна мог бы и поспорить, заводят все глубже и глубже. Может быть, хватит, думала она, но во сне ничего не могла поделать, это приходилось оставить на рассмотрение ее собственной экзистенции. А далее во сне происходило вот что: она ртутно вливалась в комнаты и искала мужчину, зачем? – но это уже не вопрос, хотя она не совсем еще понимала, для чего вообще все. Мужчины с каждым поворотом становились все настойчивей и настойчивей, но она причудливо сомневаясь, выбирала единственного, который мог составить конкуренцию тому, кто мог бы составить конкуренцию в ней. Коридоры заводили в тупики, сменяющиеся новыми коридорами, лица превращались в монструозно-подобных личностей, и не будь алкогольно-наркотического пространства памяти, оно бы никогда не всплыло на поверхность сознания, и это не привело бы кошмарам сна, хотя бы так…
Мужчина все не попадался, хотя она перебирала сотни сотен вариантов, песнь песней Соломоновых, в которой ничего не оставалось на надежду, но кто-то странный помогал пройти единственный коридор, он вел ее за руку, или ей оставалось покончить с собой. Реальность сомневалась в необходимости такого варианта, но сознание упрямая вещь, и мы в своих снах все время возмущаемся и стенаем, отрицая ее наличие, или наличие сна в виртуальной реальности пространства памяти. Она уже начинала понимать, или не понимать необходимость покончить с собой, но реальность, упрямая вещь, все время совершала поворот, выводя ее в единственно возможный.
Необходимость секса вела ее в тупик памяти, где когда-то давно ее ждал единственный мужчина, Бабецкий? – именно так, который так и не попался на ее пути предыдущих воплощений, боже… Какой бред, подумала она, но коридор резко повернул, и вот оно! Ее переливающееся подсознание все-таки завело ее в комнату, из которой приходится бежать, потому, что там она видит любовную пару, занимающуюся любовью, она начинает понимать, что это не ее пара, лесбиянка? Думает она странная. Приходится поворачивать оттуда, огонь жжет?, непонятный огонь сущего, автор, подсознание сна, негодует, но потом принимает меры, реальность сна становится похожей на чужой сон эльфы становятся возможны?, да, чужая любовь не дает ей покоя и остается только шприц с жидкостью и нелепо-странные иглы, входящие под кожу, реальность становится единственно возможной, где материя может формировать смыслы, хотя конечно же это не так, и она прекрасно знает а я только путаю вас, думает Леночка просыпаясь, Боже, какой бред, думает она, но колеса со скрипом выворачивают на новый виток и она снова засыпает. Коридоры становятся уже, проходить их становится труднее, все становится?, зимняя Луна не дает ей покоя и диффамация собственного производства, становится псевдореальностью.
Мужчина наконец-то попался, она еще сомневаясь вцепляется своими кроваво-красными ногтями, Гребенщиков, думает она, но это не так, все-таки он похож на Бабецкого, но его ей не суждено встретить, пока он еще не там, где она. Астрологический дом, общага, куда ее завел прихотливый случай, невзирая ни на что он должен быть именно тут, но автор попадается в силки моего, ее, подсознания, а вот это действительно уже бред, которому можно придать смысл: и по прежнему это будет диффамация?, нет, реальность, ментальная реальность колес, чьи зубцы уже проржавели, но все должны надеяться их поправить. Надежда ее, Леночки?, его, автора сна? Нас всех?, думает она. Но ей приходится маневрировать в пространстве сна, чтобы не попасться в ловушку. Кто я, думает она, генетическая возможность кричит только об одном – мужчина должен встретиться, Ведь у каждого должна быть пара, that’s the question?, тогда ей встречаются эльфы и, похоже, это единственный вариант. Crazy Horses? Думаю я, потом она, потом автор? Вопрос Гамлета должен быть навеки уничтожен, хотя реальность с этим может и поспорить, гармонии не существует?, Леночке становится непонятно, где развитие, непонятно? Самоубийство не дает мне покоя, автор сна?, сомневается Леночка, тогда начинается перемешивание лиц и душ, по крайней мере… Нет, Леночка никогда их не встретит, за исключением Бабецкого. Ее продолжает волновать, возможна ли смерть после жизни, если после смерти возможно иное бытие, вернее, поправка состояния тела в инаковости сознания он свихнется, насилие становится невозможным, но реальность по прежнему такова, невозможное становится возможным, по крайне мере она уверена, ей это не грозит, начинает лить гроза небо заволакивает, лучи солнца покидают стекла, стекла не дают покоя, за окном, брезжит рассвет, Бабецкий, Бабецкий, Бабецкий, потом настоящая любовь, трезвый Бабецкий, потом дети, коридоры, коридоры, мысли, я схожу с ума, думает Леночка, реальность, марихуана, Rivas of Babylon?, это по-прежнему важно, марихуана невозможна, кошмар Babylon’а не устранить, величие богов попрано, человек в грязи, грязь в человеке, ментальная грязь, боги, боги, еще раз боги, и тогда конец…. Наркомания, СПИД, speed, AIDS, цели, синдром внешне приобретенного иммунодефицита, возможна ли болезнь у лесбиянок, Я издеваюсь над Богом, Христос более невозможен, ржавые колеса не дают мне покоя, но мы слабы и Леночка возвращается к своему падению, но уже по-другому, единица как кол в горле, кораллы, heroin, нарциссизм, Nina fon Ramhoff? Странное имя, псевдонимы, псевдонимы, Stasie?, heroin, я никогда не употребляла героин, думает Леночка на этот раз по-русски, хотя английский знает в совершенстве, все еще только предстоит, я схожу с ума, тогда ее толкают под руку, мелькает чье-то лицо, ненависть, ненависть, ненависть – откуда это у меня, думает Леночка если этого раньше не было, но колодец памяти взывает к отмщению и она проваливается в яму сна, из которого возвращаются лишь избранные, боги, за что?, смерть окончательное решение, выхода нет, Чернобыль, я патриотка?, вроде бы нет, причем здесь это? Ответ невозможен, потом она получает письмо, как от этого уйти, слезы, стирает, карма, бред, Crazy Horses, схожу с ума, не хочу, горячо, персиковое масло, камфара, взвесь серы в персиковом масле, Я хочу все поправить, далеко колеса стонут превращение времени бытие, бытие, обращение пространства, топология, математика, FORTRAN, Как все долго, сон опротивел, надо дойти, Леночка тащится, по прежнему?, кого я люблю, не хочу, не хочу, потом хочу и не надо сходить с ума, ментал, откуда такие мысли, кто перепутал цепи, порочный круг? Где, кого я люблю? Опять эти лица, Горбатый с харей, Ривас, кто еще, зачем, кто-то говорит «морфий» и это нормально, но реальность именно такова. Горбатый элиминирован, остается только один человек, который может что-то сказать, по прежнему одинока это бесконечность, смерть… Нострадамус узнал о времени своей смерти, я не представляю себя на его месте, может ли человек это вынести, я бы на его месте бегала. Марихуана, марихуана, Ривас растворяется в подложке сна. Вечность невозможна. Коридоры настоящего сна, все уходит в подсознание, что еще беспокоит, как стереть ошибки, кто рисует на ткани нашего Бытия узор жизни, можно ли спорить с богом, автор сна неправ, Настя наутилус помпилиус nau hochwasser? Я же не слушаю музыку, от этого можно сойти с ума, автор сна не прав, сны, сны и еще раз сны и так бесконечно, пока не кончится музыка сфер – DEATH – окончательное решение, я боюсь, боги правы?, откуда это, экзистенция, экзистенция, бесконечность, от которой захватывает дух, душа будет жить вечно и возьмет прощальный аккорд. Инкарнации кончились. Леночка ничего не понимает, но идет и ей кажется, что сходит с ума. Сон становится до боли прозрачным, но это необходимо, ей надо сделать последние замечания и это становится возможным. But what?
Леночка проснулась и с трудом открыла глаза. Мутный сон совершенно вылетел из головы. Она кожей ощущала в волосах осколки стекла, странным образом прилипшие к ее локонам. Взгляд ее упал на потолок. Там, наверху, кроваво-красными пятнами расплывалось варенье. Разбитая банка валялась где-то справа. Осколки были почему-то слева. «Господи , какой бред…» – пронеслось в голове. Леночка принялась извлекать осколки из своей головы, вернее будет сказать, из своих волос. Это ей с трудом удалось и под конец она заплакала. «Господи, сколько это будет еще продолжаться?» – плача думала она и тут ее взгляд упал на Горбатого. «Ох, ну и омерзительная личность», –- прошептала она. А Горбатый, глядя на нее, шевелил губами и молчал, глядя туда, где смыкались ее ноги. «Что произошло?» - прошептала она. «Это не я, это Бабецкий!» – Горбатый похмельно заплакал, потом начал читать стихи: «В суете земного плена вспоминал я имя Лена как хотелось к ней прижаться спрятать лик свой в пену кружев но увы теперь на танцы Лена ходит только с мужем». И глупо рассмеялся. «Дурак!» – сказала Леночка, встала, одернула платье и вышла из комнаты.
Возвращение ее домой было до умопомрачения прозаичным. Дома, по обыкновению, Леночку ждал скандал, но она не отреагировав, а только, заплакав, впервые оскорбила родителей и направилась в ванную. Там она взглянула в зеркало, убедилась, что она внешне почти не пострадала, подмигнула себе, но, вспомнив все, снова зарыдала и пустила воду. Потом почему-то засмеялась, видимо, снова вспомнив стихи Горбатого, но снова заплакала. Потом опять нелогично рассмеялась… Затем вспомнила общагу и погрузилась в горячую ванну где, оттирая с бедер засохшую сперму, снова зарыдала. Так умерла, едва начавшись, первая любовь Леночки Флярковской.